Опять же, хорошо если кусок рыбы и пока строился сумел зажевать. Отдельная история – праздничный обед. Еда от других дней отличалась тем, что давали деликатес макароны и котлеты. Но лакомство заслуживалось десятикилометровым кроссом. После которого, мы бухались за столы с сердцем, колошматившимся в глотке. В небольшом помещение в разрядку с сердцем, бухал марши духовой оркестр в полном составе. Хотелось зажать уши и прекратить эту пытку. А долгожданные котлеты есть уже не хотелось.
В какое-то время во мне появилось нехорошее предчувствие. Моя жизнь закончится здесь и скорее всего, безобразно. Либо кого-нибудь убью я, либо убьют меня. Но как бы то ни было, я никогда не вернусь домой. Я отдавал себе отчет, что, скорее всего дело не в предчувствии, а дело в недосыпе, недоедании и разгулявшихся нервах. Один мой приятель говорил: «Москвич образованнее деревенского хотя бы потому, что читает книги». Я был вооружение деревенских тем, что мой кругозор был шире. В армии знали, что хуже всех держат удар именно ребята из сел и деревень. Убегая в самоволку, они попадались чаще. Они же были склонны к самоубийству. В отличие от деревенских, у горожан будущее предлагало куда больше возможностей. Оно было многоцветное и разнообразнее. Поэтому стимул терпеть ради этого будущего пересиливал тоску и безразличие.
Старики, которые в казарме топырили пальцы и давали тычки салагам, покрывая их матом, перед дембелем выдавали из своей среды «отказников». Стоит строй в одну шеренгу с одетыми парашютами. В этом строю «старик» с сумкой у ног. Его согнутая спина, парашютная сумка на земле всем видна. Офицер спрашивает: «Почему не одеваешь?»; «Не хочу, не буду»; «Если не уверен, что правильно уложил, возьми мой купал»; «Не возьму, не одену»; «Боишься?». Молчит, терпит с тупым упрямством свой позор. Среди «салаг» случаев отказа не было ни одного. Отказывались только дембеля, потому что по животному хотелось выжить.
В июне 1968 года в палку стали ходить упорные слухи, что нас хотят куда-то отправить. Обычно об учениях мы узнавали загодя, но тут про учение ни слуха, ни духа. Само собой никаких увольнительных. Офицерам, живущим далеко от полка, приказали ночевать в казарме. Подняли нас, как всегда ночью, посадили в машину и отвезли в при аэродромный лесок. Оружие было при нас. Без палаток мы стали выживать под открытом небом. Почему без палаток? Потому что, могли поднять в любую минуту. Минута растянулась длиною в месяц. Один раз дали мыло и сводили к небольшому пруду постираться и помыться. Стирали на себе сапожными щетками, потом мылись сами. И так по очереди полторы тысячи рыл. Вода стала мутной, а пруд превратился в большую лужу. И пусть в грязи, а все-таки это было удовольствие. Живя под кустами, в кое-как построенных шалашах, все покрылись фурункулами. Мне крупно повезло, фурункул выскочил на руке. Хуже было тем, у кого он появился на шее, или на икре, ниже колена. Фактически небоеспособный полк один раз в день лечили зеленкой. На наше солдатское счастье весь это месяц не было дождей. Надо отдать должное командованию, нас не забывали кормить. В лесу стояли полевые кухни. И один раз за весть этот месяц появился выездной магазин. У тех, кто имел деньги, смогли запастись сигаретами.
На исходе месяца полк выстроили на большой лужайке. И тут, я уверенный, что никому ничего не должен, а делаю подневольное дело, с изумление услышал, что все мы должны выполнить интернациональный долг, уничтожить контрреволюцию в Чехословакии. Идя в армию, я размышлял, почему быть солдатом мой почетный долг, почему это не добровольное дело, разве мало желающих носить оружие? На мою страну никто ни собирался нападать. Теперь выяснилось, что мой почетный долг отягощается еще долгом интернациональным. Я, оказывается, появился на этот свет, чтобы оплачивать дела, которых я не делал.
Нервы у всех были на пределе. Сбежал в самоволку «старик». Когда Стрюков его застукал, он нагло выкрикнул: «Кого?» (это вместо «что»). И вот тут наш комбат, считавшимся лучшим воспитателем в полку, выхватил пистолет и заорал: «Ни кого, а что; «Я сейчас застрелю тебя прямо сюда», и он ткнул изо всех сил ему пальцем в грудь. Два наших офицера повисли у него на руках. Атмосфера в лесу накалилась до придела. Абсолютная неизвестность того, что нас ждет впереди. Многодневная жизнь под открытым небом, болезни, все это вместе требовало немедленного выхода. Поступок одного из самых сдержанных офицеров был показательным.
В один из дней знакомый писарь из штаба показал мне, и надо думать не только мне, пачку бланков-похоронок. В них оставалось вписать фамилию, звание и адрес. Все приуныли, но ненадолго. Многие тут же написали заявления с просьбой принять их в партию. Между стремлением идти в атаку коммунистам во время отечественной войны, и идти исполнять интернациональный долг в чужой стране были, как сказали в Одессе целый две большие разницы. Но на эти разницы никто не обратил внимание.
