Среди литовских депутатов я встретил Букатого, занимавшего в продолжение нескольких лет в Англии пост посланника короля и республики. Это был простой в обращении человек с большим здравым смыслом, он приобрел уважение англичан и их правительства. Я с матерью часто обедал у него раньше в Лондоне. Тогда он был полным и здоровым, чему немало способствовал портер; настроение у него было всегда веселое. Теперь я нашел его похудевшим, с бледными, впалыми щеками; платье, ранее едва облегавшее его полноту, привезенное им, видимо, еще из Англии или сделанное по тому же покрою, теперь падало складками на его исхудавшем теле. Он шел пошатываясь, с опущенной головой. Это был как бы образ того, во что превратилась Польша. Ни одного слова утешения или радости нельзя было от него услышать. Мы пожали друг другу руки на прощание, и он вскоре по возвращении из Москвы умер в своей провинции, в Минске.
Смерть Екатерины и восшествие на престол императора Павла, приближавшее к трону великого князя Александра, ни в чем до сих пор не изменили его политических взглядов. Напротив, все, что произошло со времени этих событий, казалось, утвердило князя в его мнениях, личных желаниях и решениях, в осуществимость которых он верил. Когда у него оставалось несколько свободных минут после утомительных занятий по военной службе, которым он отдавался с жаром, так как любил их и желал выполнить как можно лучше волю своего отца, внушавшего ему постоянный страх, – он всегда говорил мне о своих планах и о будущем, которое он хотел приготовить России. То причудливый, то пугающий, а иногда и жестокий деспотизм отца, последствия этого деспотизма, как немедленные, так и те, которых надо было бояться в будущем, производили сильное и тяжелое впечатление на благородную душу великого князя, преисполненного мыслями о свободе и справедливости. В то же время его ужасали огромные трудности его положения, которые ему суждено было испытать в ближайшем времени. Предстоявший обряд коронования и все связанные с ним торжества, совершенно противоречившие его тогдашним принципам и природным наклонностям, вызывали в нем усиленный дух протеста.
Мы с братом добились трехмесячного отпуска и собирались уехать из Москвы прямо в Польшу к нашим родителям. Великий князь был опечален и обеспокоен тем, что близ него не останется никого, кто бы его понимал и кому он мог бы довериться. Беспокойство его усиливалось по мере того, как приближалось время нашего отъезда и разлуки на несколько месяцев. Наконец он попросил меня составить ему проект манифеста, которым он желал бы объявить свою волю в тот момент, когда верховная власть перейдет к нему. Напрасно я отказывался от этого: он не оставил меня в покое до тех пор, пока я не согласился изложить на бумаге мысли, беспрестанно его занимавшие.
Итак, я хотя и наскоро, но как только мог лучше составил проект манифеста. Это был ряд рассуждений, в которых я излагал неудобства государственного порядка, существовавшего до сих пор в России, и все преимущества того устройства, которое хотел дать ей Александр; разъяснялись блага свободы и справедливости, которыми она будет наслаждаться после того, как будут удалены преграды, мешающие ее благоденствию; затем провозглашалось решение Александра по выполнении этой великой задачи сложить с себя власть, чтобы явилась возможность призвать к делу того, кто будет признан более достойным пользоваться властью.
Нет надобности говорить, как мало эти прекрасные рассуждения и фразы, которые я старался связать как можно лучше, были применимы к действительному положению вещей. Александр был в восторге от моей работы; она соответствовала его тогдашней фантазии, очень благородной, но в сущности и очень эгоистичной: желая создать счастье своего отечества так, как оно ему тогда представлялось, он хотел в то же время оставить за собой возможность отстраниться от власти и положения, которые его страшили и были ему не по душе, и устроить себе спокойную и приятную уединенную жизнь, откуда он в часы досуга мог бы издали наслаждаться совершенным им добрым делом. Александр, очень довольный, спрятал бумагу в карман и горячо поблагодарил меня за работу. Это успокоило его относительно будущего: ему казалось, что с этой бумагой в кармане он уже подготовлен к событиям, которые судьба могла неожиданно послать ему, – странное и почти невероятное влияние иллюзий и мечтаний, которыми убаюкивает себя молодость, даже когда душа очень рано расхолаживается внушениями опыта. Я не знаю дальнейшей судьбы этой бумаги. Думаю, что Александр никому ее не показывал, со мной же он больше никогда о ней не заговаривал. Думаю, он ее сжег, поняв безрассудство этого документа. Работая над его составлением, я ни на минуту не сомневался в его бесцельности.
