В. М. Глинка, начало 1930-х
Двадцатый век, начинавшийся для России стремительным экономическим ростом, мировой славой русской литературы, триумфом дягилевских сезонов, появлением целой плеяды удивительных художников и композиторов, нобелевскими премиями по физиологии и биологии, разнообразием глубочайших религиозно-философских течений, завершением строительства самой длинной в мире железной дороги, устойчивейшим рублем – этот самый двадцатый век, так блистательно начинавшийся, оказался тем не менее для всего того, что можно было бы назвать культурой России, веком смертельной опасности.
Гибель монархии, классовый переворот и несколько лет гражданской войны обернулись для России небывалым по масштабам исходом – за границу хлынули реки россиян, в первую очередь представители привилегированных классов. Эмигрировало также огромное количество людей из того слоя, который представлял культурный костяк российского дореволюционного общества. Дальнейшие десятилетия целенаправленной политики новой власти довершили картину почти полного разрушения этого слоя. Одновременно с переворотом политическим в России произошел переворот и культурный. Новое государство, отрицая всякую преемственность от старого, осуществило пересмотр ценностей буквально во всех областях.
Особенно пристальной ревизии подвергалось то, что хоть отчасти касалось идеологии – литература, искусство, а более всего – история. Корректировкой истории в России, конечно, занимались и раньше. Подгоняли под себя историю Иван Грозный и Борис Годунов, кое-что из того, что имело место в предыдущие царствования, приказывала считать иным Елизавета Петровна. Весьма существенно поправляла прошлое, например картину отстранения ею от власти Петра Третьего, Екатерина Вторая. Однако дореволюционные примеры деформации прошлого в сравнении с тем, что стало нормой в советской исторической науке, выглядят сущей гомеопатией…
Эйфория некоторых деятелей искусства – Мейерхольда, Маяковского, Эйзенштейна, поначалу околдованных разрушением всяческих канонов, просуществовала не слишком долго. Огромную страну, отколовшуюся от предыдущей истории, относило временем во все большую изоляцию от остального мира, особенно от Европы, в тесном контакте с которой Россия была уже более трех веков. От этой изоляции съеживалась наука, костенели искусства, совершенно новые формы принимали отношения между человеком и государством, а также отношения людей между собой. Циклопические стройки на костях, противоестественная экономика, не удовлетворявшая потребности населения даже в самом необходимом, сквозная милитаризация и при этом абсолютная неподготовленность к войне, обернувшаяся миллионами жертв, – понятно, что стране, существовавшей в подобных категориях, потребна была и культура совершенно специфическая. Эпоха России как европейской страны скрылась за горизонтом, а если что и оставалось – например, здания дворцов да кое-где уцелевшие коробки церквей, то на фронтонах дворцов уже красовались алебастровые эмблемы нового времени, а в церквах размещались склады химических удобрений или ремонтировались трактора.
Но ложь, особенно государственная, не может быть вечной хотя бы потому, что она экономически невыгодна. Страна беднела, и ее правящий аппарат все больше слабел. И по прошествии десятилетий однопартийное зазеркалье где слегка сторонилось, а где уже и устало махало рукой.
Обычный человек мгновенно отличал драматургию от пропаганды, безошибочно распознавал честные книги и фильмы, в том числе и на исторические темы, и норовил ходить в музеи, где можно было увидеть не только маузеры и кожаные куртки комиссаров гражданской войны… И в театрах со временем вновь появлялся и Островский, и Чехов, и даже Булгаков. И печатался не только Покровский, но и Ключевский, а потом уже и Соловьев. И начали издавать Бунина, хоть и не всего, а лет через пятнадцать после войны кинорежиссеры вовсю взялись за Достоевского.
И начала понемногу приоткрываться заграница. Зажурчал ручеек иностранных туристов, жаждущих увидеть эрмитажного Рембрандта. И вдруг даже тем, кому казалось, что новый тип государства предполагает и какой-то новый вид культуры, как-то само собой стало ясно, что никакой новой культуры не видно, а непреходящие ценности существуют. И понятно стало, что среди художественных коллекций, пострадавших от революционных реквизиций и последующих приказных распродаж, еще полно сокровищ мирового значения и их надо беречь, а многое и спасать. И собрания уникальных предметов прошлого быта – мебели, одежды, посуды, картин, прикладного искусства, часто потерявшие имена своих изготовителей и хозяев, должны быть сохранены, и они ждут атрибуции. А еще стало ясно, что это бесценное наследство, созданное еще тогда, когда не было блюмингов и гидростанций, но тарелку или стул умели изготовить так, что они становились произведениями искусства, могут по-настоящему сберечь лишь очень немногие.
