В стране, где задачей новой власти было оборвать историю и начать все с чистого листа, таких людей не могло остаться много.
Впрочем, таких специалистов никогда и нигде не бывало в избытке.
В Ленинграде же после гонений 1920-х, страшных 1930-х, блокадных 1940-х, специфических для Ленинграда 1950-х («Ленинградское дело») – таких специалистов остались лишь единицы.
История – это мир событий, происшествий, действий, имевших место в прошлом. Но это же и мир отношений между людьми прошлого. Кроме того, это мир материальный, предметный. И то, и другое, и третье – тесно между собой связаны, но для того, чтобы представить себе общую картину прошедших времен, мало его знать – прошлым надо жить…
Профессия человека, к которому можно обратиться за консультацией как к знатоку прошлого, не имеет, да и не может иметь четкого названия… Разве что – хранитель. Впрочем, должность будущего автора «Блокады» в самом большом музее нашей страны так и именовалась.
Мне, автору этих строк, редкостно, можно сказать, лотерейно повезло. В те сталинские десятилетия, когда в стране целенаправленно подвергалась разрушению сама материя не только исторической, но и семейной, особенно родовой, памяти, главой нашей семьи был историк. Он был братом моего отца, а в 1942, после гибели отца на фронте, меня усыновил. Когда в других семьях уничтожали семейные фотографии и портреты, жгли письма и семейные записи, в нашей семье этого не делали. Наверно, дядя шел на сознательный риск, а может, просто не поднималась рука. Областью интересов дяди являлась история именно русская, в значительной степени военная, ее XIX век. Звали дядю Владиславом Михайловичем Глинкой. Был он главным хранителем в русском отделе Эрмитажа, и это он в нашей семье не дал разорваться времени.
Вотчиной дяди в Эрмитаже была Военная галерея 1812 года.
Объем того, что по профилю своей профессии – русская военная история, дядя знал и не в чертах общих, а в собираемых десятками лет мельчайших подробностях, поражал даже самых дотошных специалистов. О чем бы он ни начинал рассказывать – о том ли, как сто лет назад напылялась на еще сырые гипсовые фигурки музейных солдатиков тонкая крошка нужного цвета сукна, о том ли, что общего между обувью «Медного всадника» и щеголеватыми военными сапогами 1930-х годов, о том ли, как ему дважды случалось переодевать знаменитую «Восковую персону», – слушатели замирали. Бывало, сняв очки, он щурился на поднесенную к самому глазу фотографию. И невозможно было понять, как на черно-белом снимке он безошибочно распознает не только цвета, но даже оттенки кантов, околышей, орденских лент.
Дружба была для него делом святым. Расценив действия одного из знакомых, как донос на друга, он навсегда порвал отношения с этим человеком. Зарабатывая в музее гроши, он, обремененный собственной семьей, не только усыновил нас с сестрой, когда мы во время войны остались без родителей, но еще и ежемесячно отсылал в деревню деньги своей старухе-няне до самой ее смерти. В семье постоянно гостили приезжающие из других городов друзья, дети друзей, на месяцы, а то и навсегда поселялись брошенные собаки и кошки. То в ссылку троюродному брату, то каким-то подопечным в костромскую глушь, где семья была в эвакуации во время войны, слались посылки: еда, одежда, книги. Для того чтобы тянуть этот все тяжелеющий воз, кроме службы в Эрмитаже, дядя непрестанно писал – ежевечерне и до глубокой ночи. После него остались научные труды – о галерее 1812 года, о пожаре Зимнего дворца, о способах атрибуции портретов неизвестных. Осталась и беллетристика, героями которой были реальные люди русского прошлого. Бестселлерами, возможно, из-за некоторого оттенка дидактичности эти книги никогда не были, но существовал твердый круг преданных читателей, поскольку из каждой книги можно было извлечь тысячи достовернейших сведений и деталей. Недаром, когда затеяли снимать в кино «Войну и мир», то выбор, кого назначить главным консультантом по историко-бытовым вопросам, пал на дядю, а незадолго до своей высылки из СССР Солженицын через общих знакомых тайно прислал ему на консультацию свой «Август Четырнадцатого». У меня хранится копия листков с десятками дядиных, чуть было не сказал, замечаний. Нет, это были не замечания, а, скорее, пояснения человека, любимой работой которого в течение всей долгой жизни был разбор и анализ даже не событий и явлений, а волокон прошлого. Дядя разъяснял или, точнее, показывал, как размещались в воинском эшелоне офицеры и как нижние чины; почему офицерам, попавшим в окружение в 1914 году, было бессмысленно надеяться сойти за нижних чинов, лишь сняв свои погоны и ордена; а также, что сломать о колено русскую шашку было невозможно.
