- Мы кружимся около него, как на карусели! - дрожащим от волнения голосом сказал Грин.
- Какая там карусель? С чего ты взял? - заявил я, чувствуя, однако, что и меня охватывает какое-то неприятное чувство.
- Ты понимаешь - извозчик не может выбраться из заколдованного круга и мы будем здесь вертеться, пока не сойдем с ума!
Грин уже не сдерживал себя. Голос его звенел. Ткнув кулаком в спину возницы, он закричал во все горло:
- Ты что же, не видишь, что мы кружимся на одном месте? Сейчас же поворачивай куда-нибудь в сторону!
Извозчик молча пощелкивал языком, понуждая лошадку, а она мерным «трюхом» продолжала тащить пролетку.
Скоро мы увидели проклятый киоск в пятый, потом в шестой раз. Для меня стало совершенно ясно, что мы попали на так называемое «корсо» - круговую аллею, по которой летом, чтобы показать себя, выезжала на собственных экипажах петербургская знать: богатые, роскошно одетые дамы и девицы с их кавалерами, гарцующими рядом на породистых лошадях.
Как бы там ни было, нервы Грина не выдержали. Он взревел:
- Сейчас же сворачивай в сторону, гужеедская твоя душа! Если не свернешь, я тебя тут же на месте застрелю! Вот, револьвер в моей руке!
Никакого револьвера не было. Тем не менее угроза подействовала, но совершенно неожиданным для нас
образом. Дальше все пошло точь-в-точь, как в известном чеховском рассказе: извозчик мешком свалился с облучка и исчез в тумане. Лошадь остановилась. Нас со всех сторон охватила мертвая тишина.
- Не нужно было так грозно, - сказал я. - Что же мы теперь будем без него делать?
- Пойдем искать этого чудака, - после некоторого раздумья предложил Грин.
Ауканье, поиски и уговоры заняли не менее часа.
Общими усилиями мы выбрались наконец из «корсо» и через Елагин остров попали в Старую деревню - отдаленный пригород столицы.
Здесь меня ждала новая неожиданность - мы оказались у «Ивана Ивановича», о котором говорил всеведущий Куприн.
Директор частной психиатрической лечебницы встретил нас молча и недружелюбно. Дал выспаться, а утром в очень решительной форме заявил Грину:
- Я, как-никак, несу за вас ответственность, а вы убежали тайком неизвестно куда и пропадали целый месяц… Давайте расстанемся по-2хорошему… Вот ваши вещи и вот вам рубль на дорогу… 2
После этого у нас с Грином началась совместная жизнь в подвальной комнате на Боровой улице.
Надо было писать, зарабатывать на жизнь.
Быстрее всего дело оборачивалось в еженедельных журналах. Туда можно было принести рассказ или стихотворение и тут же получить от редактора записку в бухгалтерию с просьбой - выдать подателю такую-то сумму. Суммы были невелики: за рассказ размером в пол-листа Грину платили шестьдесят-семьдесят рублей, я за строчку стихов получал от тридцати до пятидесяти копеек.
В нашей комнате было темновато. Для работы мы занимали места на двух смежных подоконниках - Грин слева, я справа. Работали молча. Грин писал на отдельных небольших листках, разборчивым почерком, с небольшим количеством поправок. Я заметил, что он, прежде чем написать фразу, долго ее обдумывает и в это время еле слышно что-то бормочет - видимо, пробует ее на слух про себя.
PAGE 213
Мы с ним никогда не советовались и не читали друг другу только что написанное. Не бывало у нас серьезных разговоров и о том, что было уже напечатано. Мы как будто взаимно дали молчаливое обещание - не лезть один к другому в душу.
Тогда мне казалось, что таким образом соблюдается какое-то целомудрие. На самом деле это, наверное, была самая обыкновенная застенчивость. Мы оба прикрывали ее напускной грубостью и эксцентризмом. Явление довольно распространенное.
Скажу по правде, для меня было за глаза достаточно нескольких слов Грина, с которыми он однажды обратился ко мне, теребя ворот моего пиджака:
- Видишь ли… когда я пишу, мне все время приходится беседовать с моими героями и даже спорить с ними. Они тоже не оставляют меня в покое своими рассуждениями… Наверное, и тебе было бы неприятно, если бы кто-нибудь, непрошеный и непосвященный, стал вмешиваться в твою интимную беседу… Ведь так?
Впрочем, однажды я не удержался и спросил (это интересовало всех): почему Грин избегает точной географии и обычных имен для своих героев?
Он сказал мне по этому поводу:
- Не думаю, что у тебя изменится отношение, ну, скажем, к Гамлету, если тебе скажут, что он не датчанин, а, допустим, житель Новой Зеландии…
Все прошлое Грина, полное тяжелых испытаний - моральных и физических, - даже у очень выносливого человека могло бы воспитать одно только отвращение к жизни. К счастью для него, да и для нас, его читателей, этого не случилось. Может быть, оттого, что он еще в детстве привык просто убегать от всех мерзостей, которые его окружали в семье, в школе, на улице. Он запоем читал и перечитывал книги, где правда переплеталась с причудливой, веселой и трогательной выдумкой.
Став взрослым, Грин заслонялся от жуткой действительности царского режима светлыми видениями и мечтой о том времени, когда будут жить одни только честные, трудолюбивые, добрые и светлые духом люди.
