При этом он всегда повторял, что запрещать мечту - это значит не верить в счастье, а не верить в счастье - значит не жить…
Мы имели основания думать, что Грин среди писателей, к которым он относился с большой любовью и
PAGE 214
уважением, особенно выделяет близкого ему по духу американского писателя Эдгара По. Когда мы жили вместе, он часто читал вслух его стихи, на стене у него висел портрет удивительного американца.
Когда Эдгара По называли «чистым фантастом», Грин решительно возражал.
- Надо же понимать, - говорил он, - что этот писатель создавал необыкновенное ради самого обыкновенного. Вот он чудесным образом воскрешает египетскую мумию. Для чего? Чтобы, опершись на это сверхъестественное событие, начать разговор о самых реальных вещах.
В другой раз, когда зашла речь о так называемой «чистой фантастике», Грин заявил:
- Нет ни чистой, ни смешанной фантастики. Писатель должен пользоваться необыкновенным только для того, чтобы привлечь внимание и начать разговор о самом обычном. Путешествие на Луну для Жюля Верна не было самоцелью; ему хотелось показать, как люди разных мыслей и темпераментов ведут себя во время этого рискованного путешествия, по каким путям течет изобретательный ум человека и что в конце концов руководит людьми, решившими добраться до спутника Земли…
В качестве другого примера Грин привел «Нос» Гоголя.
- Таинственное исчезновение носа, - говорил он, - понадобилось писателю для того, чтобы под этим неожиданным углом показать человечеству грубость и пошлость… Так же из вашей памяти быстро уплывает привидение в «Пиковой даме», потому что вас поглотила вполне реальная судьба Германна.
Как- то заговорили мы о так называемых «чудаках». Вспомнили, конечно, Дон-Кихота, мистера Пикквика, князя Мышкина…
Грин, улыбаясь так, как он умел улыбаться, - снисходительно, сквозь густые, коротко подстриженные усы, - заявил:
- И охота вам делать из чудаков каких-то белых ворон, людей не от мира сего! Да ведь это же - основа основ, костяк, на котором держится вся рыхлая и податливая мякоть, составляющая массу так называемых средних, нормальных, уравновешенных людей.
Можно было не сомневаться в том, что и Грин принадлежал к этой славной компании чудаков, особого,
российского пошиба, и, конечно, в самом тончайшем и изысканном смысле.
О его чудачествах и странных на первый взгляд поступках можно было бы рассказывать часами. Сейчас я не собираюсь этого делать, но считаю нужным заметить, что чудачество никогда не было для него чем-то надуманным, напускным, игрой, позой. Это шла у него от самого строя души - сложной и капризной.
Кое- кто считал Грина мистиком. Между тем он с едкой иронией относился к довольно обычным в те годы разговорам и суждениям о «таинственном», «сверхчувственном» в области человеческих представлений, от чего сильно попахивало поповством и мракобесием.
И вместе с тем у Грина были свои твердые убеждения, касающиеся всякого рода нераскрытых тайн природы.
- То, что вы называете «необыкновенным», - говорил он, - часто представляет собою не что иное, как самую подлинную действительность. И наоборот, действительность то и дело оборачивается настоящей фантастикой… Что может быть «таинственнее», то есть непонятнее, того, что ежеминутно происходит перед нашими глазами. Миллиард загадок! И как только мы решим какую-нибудь из них, это сейчас же выталкивает сотню новых загадочных явлений. Людская масса, ради своего спокойствия, старается об этом не думать и только «чудаки» и поэты, для которых закон не писан, иногда открывают нам глаза на то, что скрывается внутри явлений. В награду за это им достаются оплеухи…
Одно время в Петербурге ходил слух, будто Грин - просто-напросто полуграмотный матрос, не умеющий связать двух слов. А рассказы, которые он печатает, украдены им у какого-то капитана дальнего плавания, погибшего во время караблекрушения.
Особо «осведомленные» сплетники и фантазеры доходили даже до подробностей, рисуя картину, как во время этой катастрофы сам Грин спасается, привязав себя к большому сундуку, в котором находились рукописи капитана…
Слушая эти бредни, Александр Степанович только посвистывал и говорил с веселой усмешкой:
± ± ±
PAGE 216
- Можно подумать, что я делюсь своим гонораром с этими услужливыми болтунами. Благодаря их россказням мои книжки лучше покупают!
Впрочем, он знал себе цену и шел своей дорогой.
Грин меньше всего был хвастлив. Он сам честно, без всяких преувеличений, определял уровень своего таланта. Вернее сказать, даже преуменьшал его. Мне запомнилась его фраза:
- Я принадлежу к третьестепенным писателям, но среди них, кажется, нахожусь на первом месте.
Тут во имя справедливости следует напомнить, что в те годы в первой шеренге писателей (по степени их популярности) стояли Потапенко, Муйжель, Лазаревский и некоторые другие, о которых сейчас можно узнать только по комплектам старых журналов.
Однажды я услышал от Грина такое замечание:
