Цыган пренебрежительно цекнул языком и сделал такое движение рукой, словно отталкивал от себя что-то неприятное.
Из дальнейшей беседы мы смогли понять, что этот человек сам оставил свой табор и свою семью, не желая мириться с некоторыми тяжелыми для него обычаями.
- Какие же это обычаи?
- Разные… старые обычаи… Они делают человека скотиной… Моя душа этого не принимает!
Сказав это с большим волнением, цыган постучал себя кулаком по груди.
- Почему же ты не идешь в город? - спросил Александр Степанович. - Мог бы там заняться каким-нибудь делом. А здесь ты бродишь по лесу, наверное живешь подаянием, унижаешься, спишь на земле… Даже у волка есть нора.
Цыган спокойно выслушал, остановив на Грине внимательный взгляд иссиня-карих глаз. А когда тот кончил, вместо ответа только улыбнулся и сделал широкий жест обеими руками, как будто призывал в свидетели все, что было кругом, - лес, траву, небо, солнце - весь мир… Дескать, разве можно все это оставить?
Когда мы возвращались домой, Грин много говорил о бродяге.
- Бесценная радость существования заключена для
нас в природе, потому что мы сами - неотделимые ее частички, - говорил он.
Потом стал говорить о городе, о цивилизации.
- Она воспитывает нас на жадности и насилии. Трудно сказать, когда мы наконец сумеем победить это зло. Кроме того, в моей голове никак не укладывается мысль, что насилие можно уничтожить насилием. «От палки родится палка!» - говорил мне один дагестанец…
- Что же, ты предпочитаешь подставлять левую щеку, если тебя ударят по правой? - спросил я. - Поверь, что это тоже не способ победить зло.
- Это мне очень хорошо известно, - задумчиво согласился Грин. - Я не толстовец. Всему миру известно, что добро иногда оборачивается злом… Но как в этом разобраться?…
Впоследствии Грин не раз вспоминал одинокого цыгана, и чувствовалось, что он глубоко и как-то по-своему понимает судьбу этого человека.
Для тех, кто читал гриновскую «Автобиографическую повесть», изданную в 1932 году, будет отчасти понятно такое отношение. Ведь сам писатель в молодости тоже оторвался от своего «табора», большую часть жизни провел одиноким скитальцем и только незадолго до смерти нашел преданного друга.
Когда мы жили в Борвихе, у Грина не было никаких средств к существованию. Чем он жил в это время, трудно было догадаться. И имущества у него никакого не было, кроме чемоданчика со сменой белья и куском мыла.
Устроившись на балконе у крестьянина-дачевладельца, он спал на войлоке, брошенном на сундук. А днем, свернув войлок в трубку, на этом же сундуке писал и ел, сидя на низенькой скамеечке.
Я взял с Александра Степановича слово, что он каждый день будет приходить пить чай и обедать к моей жене, жившей неподалеку. (Сам я в это время приезжал в Борвиху только по воскресеньям.)
Спустя неделю узнал, что Грин ни разу не приходил.
Пошел к нему. Поругал. А он только улыбнулся своей доброй и немного растерянной улыбкой и сказал:
± ±
PAGE 231
- Да ведь вам самим нечего есть! Разве я не знаю?… А меня здорово выручают грибы! Как же они его выручали?
Грин собирал их, чистил, тут же в лесу разводил костер и поджаривал грибы на угольках, нанизывая их, как шашлык, на тонкую палочку.
Хлебных карточек у него не было. Да и хлеба в то время выдавали по сто граммов в день.
Иногда Грин ночью уходил в поле и выгребал руками картофелины величиной с грецкий орех. Ел их сырыми, немного подсаливая. Варить было нельзя - хозяин, узнав об этом, немедленно выгнал бы постояльца.
Приехал в Борвиху фельетонист большой буржуазной газеты «Русское слово» Петр Александрович Пода-шевский (Ашевский). Его газету закрыли, а он получил разрешение издавать свою собственную газету под названием «Честное слово».
Это была газета беспартийная, но, как тогда говорили, стоявшая «на советской платформе».
Ашевский пригласил нас работать в ней. При этом он не скрыл, что «Честное слово» будет находиться под покровительством такого крупного советского деятеля и большевика, как народный комиссар продовольствия товарищ Цюрупа.
Мы долго не размышляли и согласились сотрудничать. Поехали в Москву.
Грин снова поселился у меня на Якиманке, и мы каждый день ходили пешком (трамваи не работали) из Замоскворечья на Мясницкую (ныне улица Кирова), где в типографии закрытой газеты «Раннее утро» печаталось «Честное слово».
Точно не помню, что писал в этом издании Александр Степанович 6. Остался в памяти только один эпизод.
Ему предложили съездить на какой-то большой завод и описать ударный труд энтузиастов. Грин решительно отказался, и главное, по той причине, что его «тошнит от техники». Он действительно ничего не понимал и не хотел понимать «во всех этих шестеренках и подшипниках».
Однажды я поместил в «Честном слове» передовицу
± ± ±
на тему о русском офицерстве, которое толпами удирало на юг и вливалось в армии белых генералов. Военная тема была мне близка, так как я в юности прожил несколько лет в одном захолустном армейском полку, будучи на воспитании у военного врача.
