В статье у меня с полной искренностью вырвалась фраза относительно того, что нельзя строго судить солдат и матросов, которые совершали насилия над офицерами, не принимавшими революции.
Не скрою, что во время работы над этой статьей меня подогревали некоторые эпизоды из «Поединка» Куприна.
Прочитав передовицу, Грин пристально посмотрел мне в глаза и спросил:
- Ты одобряешь матросов, которые привязывают камни к ногам офицеров и бросают их на съедение рыбам?
Я ответил вопросом:
- Кажется, тебя самого в Севастополе командир корабля хотел отправить в гости к рыбам за твой строптивый нрав?… 7
Грин промолчал. А вечером, как бы на ходу, сказал мне, что в общем-то он готов согласиться с содержанием моей статьи, но только… не стоило бы разжигать и без того накалившиеся страсти…
Мне было ясно, что Грину претит всякая жестокость, несмотря на то что он сам многие годы был жертвой этой жестокости. «Значит, - думал я, - он так силен душой, что не позволяет себе быть рабом чувства мести… Ну что ж, судьба да хранит его светлую душу и незлобивое сердце!… Не каждый на это способен».
Впоследствии, читая и перечитывая произведения Грина, я всегда возвращался к этой мысли. И если сейчас меня спросят, чем же силен этот писатель, почему его любит народ, я не найду другого ответа, - он был поистине добрый человек!
Как отрадно видеть, что за последние годы мы все больше и больше привыкаем видеть в добре не отвлеченную «категорию», а вполне материальный, осязаемый и ощутимый инструктаж жизни. Вот тут-то нам и помогает все созданное Александром Степановичем Грином, потому что писал он сердцем, горящим незатихающей любовью к людям.
Л. ЛЕСНАЯ
Петербург. Невский проспект. Худой, высокий человек в пальто неопределенного цвета широко шагает по обледенелому тротуару. Руки засунуты в карманы, голова втянута в плечи, поднят воротник, и шляпа надвинута до бровей. Но все это не спасает от лютого ноябрьского ветра, и человек торопится войти наконец в подъезд дома № 88. Он поднимается во второй этаж. Направо дверь с надписью «Ягурт Простокваша», налево - «Редакция журнала „Новый сатирикон"». Он входит. Приятное тепло охватывает человека в пальто; он направляется к секретарскому столу. Я отрываю взгляд от сигнального номера журнала.
- Здравствуйте, Александр Степанович. Принесли что-нибудь?
Он протягивает вчетверо сложенный лист писчей бумаги.
- Очень хорошо. Завтра передам Аркадию Тимофеевичу.
- Завтра?!
Рухнула надежда на аванс. Маленький аванс. Он дал бы возможность пообедать в каком-нибудь подвальчике, запастись табаком…
- Завтра…
- Я позвоню Аверченко, скажу, что вы принесли материал. Он разрешит бухгалтерии. Приходите завтра в двенадцать. Хорошо?
Он смотрит в стол. Молчит.
В эту минуту раздается всегда веселый, приветливый голос поэта Александра Матвеевича Флита;
- Как жизнь, Александр Степанович?
- Неважно.
- Я записал ваш афоризм: «Жизнь - это только черновик выдумки».
- Какой там афоризм… Дайте папиросу, Флит.
Флит достает из кармана кожаный портсигар и протягивает Грину. Потом, обняв его, ведет к дивану. Вот они, как обычно, уютно устроились в углу широкого дивана; шляпа Грина на столе, портсигар рядом, и Грин курит папиросу за папиросой, и кашляет, и говорит медленно, словно с трудом подбирая слова. Флит слушает и кивает головой.
Грина считали мрачным, угрюмым человеком, говорили: «Он странный». Он был глубоко замкнутым - таким сделала его жизнь, но он мог, всегда был готов со страстью отразить атаку на свои человеческие права, встать на защиту своих творческих прав, и не только своих.
Вспоминается такой случай.
Александр Флит, юрист по образованию, служил юрисконсультом в каком-то учреждении, и вдруг - написал стихотворение! Молодой поэт принес его в «Новый сатирикон». Спустя неделю пришел за ответом.
- Нет, - добродушно сказал Аверченко, - у нас это не пойдет.
Флит решил никогда больше не писать ни строчки.
Но - написал, принес, - и тот же результат. А Фли-ту, как на грех, очень понравилась сатирико-юмористи-ческая атмосфера редакции журнала. Он стал захаживать, перезнакомился со всеми и подружился с нелюдимым Грином. Взволнованный «возвратами» друга, Грин решил поговорить с редактором.
- Аркадий Тимофеевич, не мне, конечно, вас учить, но с Флитом как-то несправедливо поступают. Его стихи читает Бухов и не пускает. Разве они так уж плохи, эти стихи?
- Бухов говорит, что у Флита нет лица, что он «накрапывает», а не пишет.
- У Флита абсолютный литературный вкус. И вы помните, как не шли и не шли рассказы Ефима Зозули,
PAGE 235
а Флит придумал заголовок «Недоношенные рассказы», и сразу изюминка появилась. Помните?
- Да-да… Пусть он напишет басню, я сам почитаю.
Сражение было выиграно - басни понравились. Флит стал постоянным сотрудником. Я думаю, что он никогда не забывал, чья в первую очередь это была заслуга.
Вероятно, Грин сам был в чем-то сродни Дон-Кихоту, о котором писал в «Новом Сатириконе»:
