Я ошибался, полагая, что Кесарь задержится на Юге. Когда прошел слух, что Нерон решил ехать в Грецию и оттуда отправиться морем в Коринф, плебеи взволновались, и государь счел необходимым возвратиться в Рим, по крайней мере на несколько недель. Дабы утешить его, Тигеллин организовал в роскошном зале на другой стороне Тибра вечеринку, шум которой сотрясал весь Рим. Думаю, не стоит говорить, сколь далеко зашло там дебоширство.
Пуденций рассказал мне о том во всех подробностях. Сенаторы дают понять, что весьма шокированы, но я не уверен, что их благочестивое возмущение не объясняется просто тем, что они не были приглашены на эту беспрецедентную оргию. Кай Корнелий вынужден был прервать свои скабрезные анекдоты, когда Пуденциана тихо вошла в комнату. Интересно, что эта некрасивая целомудренная девушка сказала бы, услышав, как ее отец говорит о столь неприличных вещах? Забавно, что Пуденций покраснел, как провинившийся мальчишка, и поспешно сменил тему разговора.
Но Кай Корнелий не единственный, кому было дело до мерзостей, чинимых Агенобарбом. Все те, кто собрался у него тем вечером вокруг святой трапезы, не говорили ни о чем другом, и даже Петр в своем поучительном слове, с которым он по обыкновению обращается к нам, не смог обойти эту тему. Он, обычно игнорирующий гуляющие по Риму слухи, говорил о гнусностях, бесчестии, которые непременно навлекут на Город гнев Божий. Он напоминает о небесном огне, обрушившемся на Содом и Гоморру… Мы с Пуденцием обменялись взглядами: опасно говорить об огне в Городе в июне, когда уже несколько недель не было дождя.
Я должен был отправиться по своим делам в Кампанью, но что-то удержало меня этой весной от дальней поездки. Чем больше я старею, тем более невыносимой становится для меня мысль о смерти вдали от Города.
Я расплачиваюсь за свою привязанность к Авентинскому холму: жара в начале июля — самое худшее пекло, которое я когда-либо знавал. Даже морской ветерок, который обычно приносит немного свежести, был этим летом всего лишь смолистым дуновением, поднимающим облака пыли. Как-то перед самым закатом я пожелал спуститься к форуму. Носильщики с трудом прокладывали путь для моего паланкина через плотную толпу, которая вытекала на улицу из перегретых помещений. В портиках тоже было жарко и душно. В конце концов нам удалось пробраться через ворота храма Марса Мстителя. Там, среди колонн из черного мрамора, под высокими сводами, было всегда прохладно. Однако мне не захотелось задерживаться там, в капище идолов. Когда я пересекал городскую черту, я вдруг словно заново увидел Рим. Вечернее небо было ярко-сиреневым, последние лучи солнца освещали монументы, с несравненным блеском окрашивая их в золото, бронзу, пурпур. Изможденная жарой толпа, обычно шумная, журчала вялым разговором, подхватываемым пронзительными криками ласточек, проносящихся над крышами.
Чтобы миновать затор, вызванный дорожным происшествием — две повозки столкнулись на перекрестке, — мои носильщики должны были на обратном пути пройти через ряды продавцов скота и мясников. Рабы тащили туши забитых животных, которые оставляли за собой лужи черной крови, вокруг которых роились мухи и слепни. Весь квартал смердел. Некоторые дома так обветшали, что их верхние этажи накренились над дорогой. Из лупанария выходили девицы и, прислонившись к стене, выставляли свои усталые улыбки и безрадостные взгляды. Субура, как и каждый вечер, распространяла запах пережженного масла, дегтя, исправно горящих факелов, пригоревшего сала от мяса, проданного после жертвоприношений, и всяческих нечистот.
Я вздохнул свободно, когда, обогнув Палатинский дворец, мы вышли на Целий. Сады вокруг замка Клавдия благоухали. Я велел остановиться, чтобы носильщики могли перевести дух, но прежде всего — чтобы вдохнуть аромат пиний, розовых кустов, жимолости и посмотреть, как зажигаются на улицах лампы и Рим превращается в мириады огней, бросая вызов Млечному Пути, загорающемуся на ночном небе. Я потребовал себе два кубка фалернского, поставленного для охлаждения на несколько дней в леднике; отец считал варварским обычай подавать вино охлажденным и советовал во время большой жары и при сильной жажде отдавать предпочтение воде из фонтана. Я начинаю думать, что он был прав: ледяное фалернское меня разочаровало. Флавий, сидевший рядом, явно получил от него не больше удовольствия, чем я. Наконец он сказал:
— Знаешь, господин, не хочу тебя огорчать, но в такую погоду нет ничего лучше галльского пива…
