Каким-то образом среди цветных людей сложилось мнение, что им совсем не пристало носить фамилию своих бывших хозяев, и большинство из них взяли себе другие фамилии. Это стало одним из первых признаков свободы. Во времена рабства цветного человека называли просто «Джоном» или «Сьюзан». Редко представлялся случай использовать при обращении к рабу нечто большее, чем одно имя. Если «Джон» принадлежал белому человеку по фамилии «Хэтчер», то иногда его называли «Джон Хэтчер» или так же часто «Джон Хэтчера». Но складывалось ощущение, что «Джон Хэтчер» или «Джон Хэтчера» – ненадлежащее обращение к освобожденному человеку, поэтому во многих случаях имя «Джон Хэтчер» меняли на «Джон С. Линкольн» или «Джон С. Шерман», причем инициал «С» не означал никакого имени, это просто часть того, что цветной человек с гордостью называл своим «титулом».
Как я уже отмечал, большинство цветных людей покинули старую плантацию, по крайней мере на некоторое время, судя по всему, чтобы убедиться в том, что они действительно могут уйти и почувствовать, каково это – быть свободным. После недолгого отсутствия многие рабы, особенно пожилые, вернулись на насиженные места и заключили некий договор со своими бывшими хозяевами, который позволял им остаться на плантации.
Муж моей матери, который был отчимом моему брату Джону и мне, принадлежал другим хозяевам и редко бывал на нашей плантации. Я помню, что видел его в лучшем случае раз в год, ближе к Рождеству. Каким-то образом во время войны, повидимому, убежав с плантации и последовав за солдатами Союза, он добрался до нового штата – Западной Вирджинии. Как только было объявлено об освобождении рабов, он предложил моей матери приехать к нему в долину Канава*. В то время подобное путешествие через горы в Западную Вирджинию было довольно утомительным и порой болезненным предприятием. Ту немногочисленную одежду и домашнюю утварь, которая у нас была, мы сложили в телегу, но мы, дети, большую часть пути длиной несколько сотен миль шли пешком.
До тех пор никто из нас не бывал так далеко от плантации, и долгое путешествие в другой штат было целым событием. Прощание с бывшими хозяевами и представителями нашей собственной расы на плантации далось нам нелегко. С момента расставания и до самой их смерти мы вели переписку с прежними хозяевами, а в последующие годы поддерживали связь и с их детьми. Наше путешествие длилось несколько недель, и бóльшую часть времени мы спали под открытым небом и готовили еду на костре. Однажды ночью мы расположились на ночлег рядом с заброшенной хижиной, и моя мать решила зайти внутрь, чтобы приготовить ужин в очаге, а затем сделать «тюфяк» для сна на полу. Как раз когда огонь хорошо разгорелся, из дымохода выпала большая черная змея метра полтора длиной и поползла по полу, разумеется, мы пулей вылетели оттуда. Наконец, мы добрались до места назначения – маленького городка под названием Молден, который находится примерно в пяти милях от Чарльстона, нынешней столицы штата.
В то время добыча соли была важной отраслью промышленности в этой части Западной Вирджинии, и маленький городок Молден был окружен солеварнями. Мой отчим уже устроился работать на одну из солеварен, а также подыскал для нас жилье – маленькую хижину. Новое жилище было ничуть не лучше прежнего на старой плантации в Вирджинии, а в одном отношении даже хуже. Пусть наше жилище на плантации и было плохоньким, но мы, по крайней мере, всегда дышали чистым воздухом. Наш новый дом был окружен множеством стоящих вплотную друг к другу хижин, и поскольку никаких санитарных норм не существовало, всё вокруг было завалено грязью и отбросами. Некоторые из наших соседей были цветными, другие – самыми бедными, невежественными и опустившимися белыми. Это была довольно разношерстная компания. Пьянство, азартные игры, ссоры, драки и ужасающе аморальное поведение были обычным делом. Все, кто жил в маленьком городке, были так или иначе вовлечены в соляной бизнес. Хотя я был еще ребенком, это не помешало отчиму отправить нас с братом работать на одну из солеварен, и нередко я начинал работать уже в четыре часа утра.
Во время работы на солеварне я впервые попробовал учиться читать. У каждого упаковщика соли был номер, который он ставил на бочках. Моему отчиму был присвоен номер 18. В конце рабочего дня приходил начальник упаковщиков и помечал цифрой 18 каждую нашу бочку, так что вскоре я стал узнавать эту цифру, где бы она мне ни встречалась, а через некоторое время даже научился ее писать, однако о других цифрах или буквах я ничего не знал.
