На этом предложение обрывается. Вода повредила оставшуюся часть послания, размыла и сделала неразборчивыми слова. На мгновение я испытываю злость. Как оно может быть испорчено именно на этом самом важном месте? Что она хотела сказать? Она написала, что любит меня
Какая-то часть меня желает, чтобы предложение закончилось именно здесь, перед словом «но».
Что же произошло? Бумага испортилась в результате какой-то случайности? Мог ли Кай сделать это преднамеренно? Кай всегда играл по-честному. И ему сейчас лучше бы продолжать играть честно.
Я сворачиваю бумагу и прячу обратно в карман. Пока я читал послание, уже спустились сумерки. За пределами заграждения солнце уже должно было уйти за горизонт. Дверь, ведущая во дворик, открывается, и выходит Лей, как раз в тот момент, когда пара направляется внутрь.
— Кэрроу, — произносит она. — Я надеялась, что найду тебя здесь.
— Что-то случилось? — спрашиваю я. Последние несколько дней я не пересекался с ней. Учитывая, что она не была членом Восстания с самого начала, ее поставили работать не медиком, а лишь медсестрой общего профиля, ассистирующей в той команде и смене, где она больше всего нужна.
— Нет, — отвечает она. — Все хорошо. Мне нравится ухаживать за больными. А ты как?
— Я тоже в порядке.
Лей смотрит на меня, и я замечаю в ее глазах тот же вопрос, какой я задавал себе, когда пришлось решать, отдать за нее голос или нет. Ей любопытно, можно ли мне довериться, и действительно ли она знает меня настоящего.
— Я хотела, — говорит она, наконец, — поинтересоваться у тебя на счет того красного пятнышка, которое появляется у больных на спине. Что это?
— Это небольшое поражение нервной системы, — объясняю я. — Пятно появляется на спине или шее, когда вирус проникает в организм. — Я запинаюсь, но вспоминаю, что теперь она в наших рядах, и ей можно рассказать все. — Восстание приказало некоторым из нас следить за появлением подобных пятен, так как они — верный признак чумы.
— И такое случается только с теми людьми, кто действительно заболел.
— Верно, — киваю я. — замершие формы вируса, который используют для иммунизации, не приводят к подобным симптомам. Но когда человека поражает
— А ты замечал что-нибудь необычное? — спрашивает Лей. — Какие-нибудь разновидности первоначальной формы вируса? — Она пытается выяснить, не заразилась ли она чумой, и не принимает на веру заявления Восстания. Это должно бы встревожить меня, раз уж я отдал за нее голос, но я остаюсь спокоен.
— Не совсем, — отвечаю я. — И сейчас и раньше к нам поступали больные, которые не были еще совсем неподвижными. Один пациент даже разговаривал со мной, пока я вливал в него лекарство.
— И что он сказал? — спрашивает Лей.
— Он хотел, чтобы я дал ему обещание, что с ним все будет хорошо. И я дал.
Она кивает, и неожиданно я замечаю, какой измотанной она выглядит. — У тебя сейчас перерыв? — спрашиваю у нее.
— Нет, через несколько часов. Но это не так уж важно, в любом случае. Я не спала толком с тех пор, как он ушел. Я не вижу сны. Это самая сложная вещь для меня со времени его смерти.
Я понимаю. — Потому что, если ты не видишь сны, ты не можешь притвориться, что он по-прежнему рядом. — Вот что делаю
— Да, — кивает она. — Не могу. — Она смотрит на меня, и я слышу ее невысказанные слова.
Затем, к моему удивлению, она наклоняется ближе и на краткий миг касается ладонью моего лица. Такое со мной случается впервые после Кассии, поэтому мне приходится сопротивляться, чтобы не прильнуть к этому ласкающему прикосновению. — Твои глаза голубые, — говорит она и убирает руку. — Как у него. — Ее голос полон одиночества и тоски по нему...
Сначала площадь перед музеем кажется безлюдной, и я расстроенно поджимаю губы. Как же я заработаю себе на дорогу к семье, если никто не хочет торговать?
