Раздалось «пиу», и крышка багажника бесшумно поднялась. Паурон выпростал затёкшие лапы, посучил ими в воздухе, потом вылез весь. В дороге его укачало, и он телепался туда-сюда, как пожарная будка на ветру.
При виде огромного паука девчонки заверещали и снова повисли на Феде, а парни заругались на чём свет стоит и встали спина к спине, чтобы обороняться. Но главниссимус и не думал нападать. Ему осточертела эта непонятная планета, и мыслями он был уже на Клопендре. Он потянулся, разминая суставы, зевнул (Федя чуть оглох от визга Сени и Сени) и заковылял к избе, бросив на ходу:
— Собираемся.
— Вот так окончилась эпопея с контактом двух цивилизаций, — подытожил Федя, но вдруг избу потряс вопль Паурона.
— Боюсь, что не окончилась, — встревожился Мохнурий. — Признавайтесь, ребятки, что вы в избе делали?
— Н-ничего, — замотал головой Арсений.
— Почти, — добавил Сёма и отчаянно завертел головой в поисках пути к отступлению.
========== 9. Нибумбум ==========
Не всем выпадает счастливый билет родиться человеком или, на худой конец, разумным насекомым с планеты Клопендра. Кто-то вынужден коротать век в теле обычного насекомого, на зиму впадая в спячку, а летом ежедневно уворачиваясь от мухобоек и прячась от более крупных собратьев по классу, которые не прочь тобой перекусить. Но кому-то повезло ещё меньше.
Представляете, каково влачить существование не зверем, не человеком, не насекомым, а неодушевлённым предметом? Не иметь возможности удрать, если по тебе стучат молотком, не иметь речи, чтобы нахамить в ответ, если тебе нахамили, и молча завидовать, если все вокруг пьют и едят. Тяжело быть вещью, но бессмысленной вещью — тяжело вдвойне. А самая бессмысленная вещь из всех возможных — садовый глиняный гном.
Нибумбум простоял ровно два месяца там, куда его воткнул Паурон на следующий день после Хэллоуина — в кустах. Первоначально приз Мохнурия поставили возле крыльца, но скоро Главнисиимуса достало, что подчинённые орут с перепугу каждый раз, когда выходят на двор, и он, ругаясь тапками и дихлофосом, оттащил пучеглазое страшилище подальше с глаз долой, как Мохнурий ни протестовал. Бражник успел полюбить своего глиняного друга и даже дал ему имя, но начальник был непреклонен.
За хлопотами по хозяйству и установлению планетарного рабства про Нибумбума забыли и так бы и не вспомнили, если бы Сеня-Ксения не объявила, что ей надо в кусты. Сеня-Есения тут же вызвалась в сопровождающие, и девчонки убежали, свалив разборки на плечи парней. И вовремя.
— ГДЕ ГОРЮЧЕЕ?! — страшным голосом заорал Паурон, с топотом выбегая из избы и тряся двумя пустыми канистрами, благо лап у него было много.
— Вы что, всё выжрали? — смекнув, в чём дело, спросил Федя.
— Мы не знали, что это чьё-то, — включил дурачка Арсений.
Сёма пихнул его кулаком и начал отпираться:
— Да мы вообще в избу не заходили. Просто мимо шли, а тут этот… — он оглянулся на Ползука. — И тут вы приехали. А тут…
— А тут батут, — заключил Федя. — Ну вы, ребята, и ухари. Вы в курсе, что на этом зелье они собирались на свою планету лететь?
— На водке? — захлопал глазами Арсений.
— Ага, значит, заходили всё-таки.
— Подождите, — брат Клопундий вышел вперёд. — Если я правильно понял…
— О горе нам! — взвыл Жучино.
— Это что, значит… — отвесил челюсть Мохнурий.
— Значит — лягушка квачет, — сказал Федя.
— Вот только не начинай о лягушках, — проворчал Клопундий.
— Лягушки, тапки — теперь какая разница? Откладывается ваш улёт. Тогда печку растопите, что ли, хоть чаю попьём.
— Не хочу никому портить настроение, но поленница пустая, — сообщил Мохнурий. — Кто-то спалил все дрова.
Насекомые и Федя посмотрели на догорающий костёр, а Сёма и Арсений — вниз. Четверо насекомых обменялись тяжёлыми взглядами, не спеша обступили парней и стали надвигаться, сужая кольцо. Ползук и Стрекозаура не понимали, по какому поводу движ, но тоже присоединились к собратьям — просто за компанию. А может, сработал стадный инстинкт. Жучино шевелил усами, Клопундий двигал бровями, Мохнурий строил выразительные рожи, Стрекозаура хлопала крыльями, Ползук лязгал челюстями. Но эффектнее всех выглядел Паурон — он потирал передние лапы, плотоядно ухмылялся и вспоминал лучшие моменты жизни на родной Клопендре. В нём снова ожил охотничий дух. Два Сени побледнели, хотя этого и не было видно в свете налобных фонариков. Но вдруг из кустов раздался такой визг, что все аж присели.
— Спасите! — пищали девчонки, выбираясь через ветки и сугробы. Лучи от их фонарей выписывали вензеля. — На нас напали!
— Кто напал-то? — недоверчиво спросил Паурон. Он уже начал вырабатывать растворяющую жидкость, и отвлекаться на всякую ерунду ему страсть как не хотелось.
— Инопланетяне! — орала Есения.
— Мутанты! — вопила Ксения.
Растолкав насекомых, они повисли на шеях у парней и стали наперебой рассказывать:
— Я оглянулась, а там ОН стоит! Страшный, глазастый, на меня смотрит и лыбится.
— Рот до ушей и нос картошкой.
— Кафтан зелёный, а шапка красная. Жуть!
— И правда, безвкусица, — посочувствовал Федя. — Мохнурий, ты что, опять кого-то вывел под шумок?
