Вечером Ласкарис сообщил Анне о распоряжении ее отца. Но как ни всматривался он в глаза жены, не увидел в них ни радости, ни беспокойства. Анна в самом деле восприняла эту новость равнодушно и удивлялась самой себе: она ехала к Иванко и могла увидеть его убитым или раненым, живым или мертвым. Но чувств к нему больше не было, в раскаленном некогда очаге остался лишь холодный пепел, который ждал случайного ветра, чтобы развеяться бесследно и навсегда покинуть ее сердце. Анна молча стала собираться в дорогу…
Лицемеры и льстецы досаждали Иванко. В основном это были бывшие заключенные, которых он освободил в начале бунта из филиппопольских темниц. Они не интересовались целями севаста, но хотели быть подальше и от Тырново и от Константинополя. Прегрешения их были немалыми, поэтому они боялись обеих столиц.
Получив в Цепине неожиданную свободу, они проводили время в обжорстве, пьянстве и распутстве.
Они увлекали в беспробудное пьянство и севаста, который теперь легко поддавался соблазнам. Порой предостерегающие слова Главаки и Мите на время охлаждали его пыл, но не надолго. Войском фактически распоряжался Мите с его лазутчиками. А вести, которые приносили ему гонцы, были все тревожнее. Император опять готовится к походу. С наступлением весны он направился в Кипселлу, где его ждали войска и семьи знатных придворных. Что задумал Алексей Ангел? Одни полагали, что он снова ударит по Добромиру Хризу, другие считали, что на этот раз он устремится к землям Иванко… Наконец гонцы сообщили, что император направился к Одрину. Стало ясно — ромейский василевс приближается к владениям Иванко. Непонятно лишь было, почему он двигается медленно, с длительными остановками. Но вот его послы появились около Пловдива, размахивая ромейскими флагами, направились к Цепине, требуя встречи с Алексеем-Иванко.
Севаст принял послов василевса по всем дворцовым правилам. Расспросил о здоровье самого императора, его героев-зятьев и их благочестивых жен. Интересуясь здоровьем последних, Иванко не скрывал иронии в голосе, даже, напротив, подчеркнул, что весьма беспокоится о них, поэтому послы были сдержанны и лаконичны в своих ответах.
Василевс, как они доложили, искал его старой дружбы, обещал полное прощение всех грехов. Ему следует лишь распустить свои войска и вернуться в лоно императорской доброты. Алексей Ангел удивлялся, что Иванко променял удобства Константинополя на жизнь в холодных каменных норах в компании диких конепасов и медвежатников, протягивал ему всемилостивую руку, подтверждал его помолвку с маленькой Феодорой. И тут же намекал: если благочестивая Анна все еще хранит в сердце что-то от былой доброты к севасту, то он, ее отец, подумает, возможно ли то, что когда-то считал невозможным… Эти слова послов императора заставили Иванко нахмуриться. Что-то шевельнулось в левой стороне его груди, невидимые струны напряглись и зазвучали в его душе, и странные звуки наполнили все его тело. В ушах стоял звон, будто он упал с копя. Ему потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя. И Иванко понял, что все женщины мира не смогли бы вытеснить Анну из его сердца. Она живет в нем и ждет удобного случая, чтобы завладеть его сознанием, всей его жизнью.
Резкую перемену в Иванко заметили все — и свои, и чужие.
Чужие обрадовались, свои озадачились. Но те и другие ждали ответа севаста. Иванко ненавидел себя в этот момент за собственную слабость; нахмурив брови, он сказал:
— Скажите своему василевсу, что родной родопский камень милее и дороже самой мягкой чужой постели. Пусть василевс не удивляется, что я променял удобства Константинополя на дикие горы. Эти горы — моя родная земля, и я эти камни предпочитаю чужим роскошным садам. Если василевс направился к моим землям как друг и гость, тогда скажите ему, что у севаста Иванко достаточно вина и ягнят для него; но если он пришел с мечом, передайте, что севаст Иванко не трус. Это могут подтвердить его зятья. А трусов он пусть поищет вокруг себя…
Слова Иванко заставили ромеев переглянуться, а их предводитель спросил:
— Не думает ли севаст Иванко, что ответ этот не несет добра ни ему, ни его людям?
Иванко ответил на вопрос вопросом:
— А не думают ли послы василевса, что их повелитель не заслуживает иного ответа?
— А может, все же поразмыслишь? Василевс могуч, но милостив.
— Мне не о чем думать! — тряхнул медными волосами севаст и поднялся с тяжелого дубового стула. Это означало, что разговор закончен.
Послы императора покинули крепость. Внизу их ждали слуги с лошадьми. Они с достоинством сели на коней и не спеша поехали назад.
