И все стало потихоньку возвращаться на круги своя. Часто Слав и Звездица вместе уезжали в горы, бросив поводья, много говорили о делах своего крохотного государства или просто о пустяках. А порой надолго умолкали, занятые каждый своими мыслями.
Теперь Слав, приглядываясь к латинянам, видел, как беззастенчиво они помыкают его людьми. С брезгливостью смотрел он, как жадно уничтожают они все, что подают к столу, как без меры пьют ароматные болгарские вина. И он до сих пор терпел все это?! Страсть к обогащению, к чужому добру сеньора де Бова, например, раздражала даже латинян, особенно бывшего исповедника Изабеллы, патера Гонория. Из-за обоюдной неприязни они постоянно клеветали друг на друга. Слав, купавшийся в счастье, до поры до времени не обращал внимания на их распри. Но после смерти жены он во всем разобрался и однажды заговорил об этом со Звездицей. Тот предложил использовать их вражду для общего блага.
— Как? — спросил деспот.
По мнению Звездицы, сеньор де Бов не преминет донести императору об изменившемся отношении Слава к латинянам. Поэтому не мешает заручиться поддержкой и благоволением патера, которые можно снискать добрыми словами о его неземной мудрости, а для верности подарить божьему служителю золотой крест. Император, полагал Звездица, станет проверять жалобы и наговоры сеньора только через патера Гонория, и тот обязательно их опровергнет. А в Константинополе больше верят церковникам, чем меченосцам.
Все так и произошло…
А сейчас Звездица ломал голову над тем, что он скажет Славу, если тот спросит, какой же ответ дать послам царя Асеня? Но разве сам Слав не мечтал о единстве государства Калояна, о его могуществе? Нет, Иван Звездица никогда не откажется от того, за что боролся всю жизнь. Он так и скажет деспоту: надо возвращаться под десницу законного царя Болгарии.
Затерянный среди гор Мельник чем-то напоминал болгарскую столицу. Дома его лепились по склонам и сопкам точно так же, как в Тырново, с выступов и балконов так же свисали красноватые гроздья цветов. И только караваны верблюдов, то и дело проплывающих по узким улочкам, нарушали сходство между двумя городами. Высоко подняв маленькие головы, верблюды вышагивали неторопливо, покачиваясь и вздыхая, словно усталые путники. Свисающие по их бокам тяжелые, наполненные знаменитым мельникским вином мехи пестрели яркими коврами и накидками.
В тесных торговых рядах купцы выставляли свои лучшие товары. На старых платанах, росших вдоль берега реки, развешивались разноцветные сафьяновые кожи, тяжелые попоны для коней, тут же продавались хомуты и дуги. Город напоминал огромный базар, втиснутый между крутыми склонами, замыкавшимися крепкой каменной стеной. Две башни возвышались по обеим сторонам городских ворот.
«Здесь продается все», — несколько лет тому назад сказал сеньор де Бов, впервые приехав в Мельник. И Слав долго думал, не было ли в этих словах скрытого умысла. Если бы сеньор де Бов стараниями патера Гонория не был отозван в Константинополь, ему бы несдобровать: Слав, встречая его, приходил в бешенство. Вместо де Бова в Мельнике объявился некий Вольдемар Замойски, набожный и скромный человек. Мечтой его было оставить после себя на земле хотя бы одну церковь. Мельник пленил его своей красотой; он решил, что заветную церковь построит именно здесь. И вскоре выбрал место, пригласил мастеров-каменотесов из Дебра[169], затем иконописцев — из Тырновграда. Храм святого Николая[170] — так назвали потом эту церковь.
Деспот подошел к своему каменному дому. Кто-то из свиты предупредительно распахнул перед ним дверь. Стражник на сторожевой башне в знак приветствия поднял меч и вновь склонил его вниз, к земле. Слав вошел в просторную залу и спросил:
— Где гости?
— Бродят по городу, — раздалось в ответ. — Поискать их и привести, государь?
— Не надо, — Слав махнул рукой. — Позовите первого советника.
Слав снял с пояса тяжелый меч. Давно он не был у себя дома; предпочитал жить наверху, в самой крепости, поближе к воинам. Сюда спускался, лишь когда созывал большой совет или хотел без помех с кем-нибудь поговорить. Этот огромный дом все еще напоминал ему о счастливых днях, прожитых с Изабеллой, все здесь — и цветные росписи потолков, и позолоченные карнизы нагоняли на него тоску и уныние. Здесь ему будто воздуха не хватало, в крепости дышалось легче.
Там, в верхней части крепости, он и принял послов Асеня, засвидетельствовав этим полное к ним доверие. Они умные люди и поймут, что он ничего от них не скрывает, раз пустил их сюда.