По-иному Калоян относился к Добромиру Хризу. Тот переходил на сторону василевса лишь тогда, когда у болгар не хватало сил, чтобы защитить свои земли и свои жизни, но в этих случаях клятвы Хриза в верности Константинополю ровно ничего не стоили, ибо давались, как говорится, утром, до полудня. Как только силы болгар возрастали, он сразу же отходил от василевса. Так было и на этот раз. Калоян верил в искренность маленького, подвижного, как ласка, Добромира. Когда-то царь Асень послал его с пятьюстами всадниками, чтобы поднять болгар против ромеев в Струмицкой области. И он блестяще выполнил это задание. Вот и недавно Хриз захватил неприступную крепость ромеев Просек[67] и не думает ее сдавать. Калоян не бывал в тех местах, но посланцы Хриза уверяли, что крепость неприступна и болгары никогда не вернут ее ромеям. Крепость, как тырновский Царевец, стоит на высокой отвесной скале, стены ее прочные, дорога, ведущая к ней, узкая и крутая. В укреплении нет лишь естественного источника, но выдолбленные в скале водоемы для сбора дождевой воды глубоки, к тому же река Вардар протекает у самого подножия крепости и с помощью длинных канатов можно черпать из нее воду даже во время длительных осад. Так что Добромир Хриз не склонит голову перед ромеями, заверяли его посланцы.
Но и без этих заверений Калоян был спокоен за Добромира. Он приказал ему готовить своих людей к весенним битвам. Куманы и болгары пусть вторгнутся во Фракию с нескольких сторон, пусть безжалостно грабят и опустошают земли вокруг Константинополя, пусть не дают покоя императорским войскам. Весна эта станет временем побед, которые покажут силу и могущество болгар и их царя Калояна.
…Эта ловко подстроенная хитрая западня отступника совсем обескуражила ромейское войско и, напротив, несказанно воодушевила бунтовщиков. Ромеи даже и не помышляли о победе, не осмеливались более встречаться лицом к лицу с Иванко или мериться с ним силами; держась за Филиппополь, они желали только одного, чтобы Иванко оставил им хотя бы этот город.
Иванко часто прибегал к хитрости, но это была хитрость, помогавшая выигрывать отдельные битвы, а Алексей Ангел задумал вероломно отомстить ему раз и навсегда…
Дикие черешни на припеках полыхали белым огнем. Вербные заросли над Хебросом набухли почками, и двух теплых дней хватило, чтобы из клейких почек проклюнулись острые зубчики листьев и заросли оделись в зеленый наряд. Буйно цветущие терновники превратились в огромные снежные комья. Вечерами ошалело гремели соловьи; вся природа пела вечную свою песнь о торжестве жизни над смертью.
Опьяненные этой песнью, дозорные Мануила Камицы подчас забывали, для чего их выслали вперед. Время было для пахоты, а не для войны. Но им, воинам, сладость полевого труда была неведома, и сырой запах земли они вдыхали лишь по ночам, когда после утомительных переходов валились спать прямо на траву. За дозорными на расстоянии двигались боевые отряды. На копьях воинов трепетали разноцветные флажки. Завидев их, пахари бросали сохи, торопливо ныряли в ближайшие подлески и словно тонули в них. Дозорные хорошо знали, что крестьяне с них глаз не спускают, но не трогали их. Окрестные земли считались владениями василевса, и воины не позволяли себе тут вольностей и грабежей. Да и что можно было взять с этих нищих отроков и париков[68]?
Протостратор Мануил Камица ехал на великолепном коне впереди растянувшихся четырехугольников пехоты. За ним следовала его огромная свита — родственники, евнухи, шуты и среди них — два императорских зятя, разодетые, словно павлины.
Алексей Палеолог, муж Ирины, взял с собой в поход младшего брата Георгия. Георгий Палеолог держался щеголем, выставляя себя напоказ, порой он вставал ногами на седло, прикладывал ладонь к глазам — не видать ли, мол, где бунтовщиков Иванко? Над его мальчишеским поведением евнухи тайно подхихикивали, но тут же и лебезили перед ним. В отличие от Георгия Алексей старался быть серьезным и сдержанным — ведь он императорский зять! Насколько он тихо и робко вел себя перед василевсом, настолько был груб и суров со своими подчиненными. Поведение брата его раздражало. Он не выдержал, подъехал к нему и что-то сердито процедил сквозь зубы. Георгий тотчас повернул коня, пристроился к свите сзади.