Кувшин, переходя из рук в руки, вновь оказался перед Хризом, но пить он пока не спешил, ждал, когда вернется протостратор Мануил Камица. Тогда и начнется пир. Еще утром Камица спустился вниз, чтобы встретить послов своих земляков, подбиваемых им на бунт против императора. Осторожный Хриз решил ромеев в крепость не пускать, велел протостратору привести для переговоров самых знатных из них. Осторожничал он потому, что на призыв Камицы откликнулись лишь немногие мелкие собственники, хотя тот рассчитывал поднять всю Фессалию, Фессалию, которая некогда принадлежала протостратору. И он знал, что в плодородных маслиновых рощах, которые он считал своими, работало почти три тысячи отроков и париков. При Камице они жили неплохо, половина из них имела даже по упряжке волов. Теперь василевс, присвоивший имения протостратора, лишил их этого. Увеличил он и корабельный налог[80]. Сильно страдали от поборов ремесленники — прядильщики шелка, мастера свечных дел, кожевники. Получше кормились своим трудом мясники и пекари, но и тех постоянно притесняли императорские чиновники.
Тень от деревьев сделала полный круг вокруг стволов, когда стражник на высокой башне дважды ударил по щиту — условный знак возвращения Мануила Камицы. Тяжелые крепостные ворота со скрипом открылись. Люди Хриза на деревянной площадке задвигались, стали занимать для встречи гостей свои места, на ходу оправляли одежды. Забегали, засновали слуги. Появились вышитые подушки для гостей, два запотевших кувшина с холодным вином. И только сам Добромир Хриз и его телохранители не шелохнулись.
С площадки было видно, как внизу твердым военным шагом шел впереди своих земляков Камица. Седые волосы, выбившиеся из-под шлема, обрамляли его суровое лицо, на котором выделялись нос с горбинкой, подкова усов и ухоженная седая борода.
Появившись на площадке, Мануил Камица взмахом руки приветствовал всех и уверенно направился к свободной подушке по левую сторону от воеводы Хриза. Но прежде чем сесть, он вынул из ножен тяжелый, с золоченой рукояткой меч и положил сверху на груду оружия. Его примеру последовали пришедшие с ним. Это было знаком взаимного доверия. Лишь два телохранителя воеводы — Дан Копчалия и Хрисан Коста — как и прежде, стояли, опершись на свои мечи.
Быстрые глаза Добромира Хриза ощупали гостей, рука потянулась к кувшину, и он подал его Камице. Протостратор отпил. Три кувшина пошли по кругу. Никто не произнес ни слова, лишь глухой шум Вардара внизу нарушал тишину.
Когда лица гостей разрумянились, с них сошла усталость, Добромир Хриз спросил на чистейшем греческом языке:
— Ну, что ж, друзья, будем воевать за божью правду и земную справедливость?
— Если господин Добромир обещает покончить с корабельным налогом и с императорскими поборщиками… тогда наши люди готовы вынуть мечи из ножен, — ответил один из гостей.
Хриз подбирал слова. Какое мне дело до корабельного налога, когда у меня нет флота, хотел сказать он, но воздержался. Ромеи не внушали ему доверия, и он решил схитрить.
— Поддержку от меня вы получите. А как вам уладить дела с вашими поборщиками — это дело не мое, решайте сами. Ваш протостратор — человек императорского рода, храбрый и знатный, он будет соблюдать все ваши интересы. — И, повернувшись к Мануилу Камице, спросил: — Правильно я говорю?
— Правильно, воевода! — кивнул Камица.
— Но мы ничего не поняли! — проговорил тонкий и желтый ромей, представитель свечных мастеров.
— Если так, то давайте выпьем за наше взаимопонимание! — Хриз ударил в ладоши, и не успел растаять звук хлопка, как появилась с подносом в руках блистающая украшениями красавица ромейка. На подносе стояли две золотые и несколько глиняных чаш. Одну золотую она подала Хризу, другую — своему отцу, Камице. Хриз и не взглянул на женщину, но отец благодарно кивнул дочери, украдкой легонько прикоснулся к ее руке. Он чувствовал себя виноватым перед ней. Если бы тогда Иванко не захватил его в плен, то сейчас он был бы одним из самых уважаемых людей в Царьграде[81], а она, его дочь — одной из самых знатных красавиц при дворе. Главное, она жила бы с мужей и детьми. А сейчас непонятно, кто она при этом коротконогом Добромире Хризе — то ли жена его, то ли наложница, то ли простая служанка.