В горах ночь наступала внезапно. Холодный воздух, пропитанный сосновым запахом, стекал в долины и ущелья, быстро сгущался там до черноты, которую прорезали лишь редкие огоньки хижин. Иванко, не обращая внимания на уговоры сладкоголосых собутыльников, рано покинул пир, ушел в свою спальню. Он был почти трезв. Ему хотелось остаться наедине с собой, оглянуться на прошлое, осмыслить все свои дела и поступки. Да, подняв бунт против василевса, он вселил надежды во многих людей, и они связали свои судьбы с его судьбой, не догадываясь, что в трудный и опасный путь Иванко отправился только во имя собственного благополучия. А оказался на распутье. Куда идти? Да, один путь, прямой, широкий, но… неизвестно где и как окончится. А другой — узкий и тесный, но зато где-то там, в конце его, стоит всесильный василевс. По этому пути Иванко может идти лишь с горсткой людей, бросив на произвол судьбы своих воинов, вновь изменив Калояну. Тогда он к своей большой вине перед родиной прибавит еще одно позорное пятно. Но страх за содеянное ранее постоянно жил в его сердце, вновь и вновь заставляя думать об этом другом пути. Кроме великодушного василевса там, в конце его, была и Анна. Как же поступить?.. Но зачем терзаться этими нелегкими вопросами?! Ведь он ответил на них послам василевса публично. Он пойдет до конца вместе с друзьями по своему единственному пути…
Он представил на мгновение, как пыльные всадники возвратились в лагерь императора, как слово в слово передали его ответ василевсу. Представил, как помрачнел император, а в сердце Анны, его Анны, всколыхнулась гордость, она одна поняла его бесстрашие и благородство. Увы, не знал Иванко, что Анна была уже не та, что, услышав его ответ василевсу, она лишь пожала плечами, равнодушно и бесстрастно подумала: на что он надеется? Глупец… Но он, Иванко, представлял ее прежней, ему казалось, что она ждет его с нетерпением, страстно мечтает прижаться к его могучему телу и согреть его своими объятиями. Нет, ни с одной из женщин, которых он знал, ее и сравнить нельзя. То были просто мимолетные тени на его пути, когда он останавливался отдохнуть, случайные родники, из которых он наскоро утолял жажду и, отправляясь дальше, тут же забывал их. Анна же обещает вечное блаженство… Мысли об Анне сменились мыслями о разговоре с послами императора. Если его ответ василевсу передали слово в слово, то Алексей Ангел должен позавидовать его решительности и мудрости. Кто, в самом деле, скажет лучше его о родных камнях и о чужой мягкой, но постылой постели? Да, он, Иванко, до конца дней своих будет бороться за родную землю, охранять и защищать ее. Однажды он отрекся от родины и до сих пор искупает свою вину. Нет, он никогда больше не повторит первой и единственной своей ошибки…
С этими мыслями он, вытянувшись на жесткой постели, заснул. И тотчас, едва он смежил глаза, приснился ему узкий, зажатый каменными стенами, длинный коридор, в конце которого стояла Анна и звала его…
Император, когда ему передали ответ Иванко, чуть не захлебнулся от злобы, вся желчь поднялась в нем. Глупый конепас так обнаглел, что позволил себе издеваться над ним, василевсом ромеев, выставил на посмешище перед воинами… Родной камень теперь ему дороже и милее мягкой ромейской постели?! Так пусть и подохнет на своих родных камнях… И этого рыжего кабана он, Алексей Ангел, возвысил до себя, одарил своим именем и любовью! Почему не отравили его, не распяли, когда он переступил порог дворца? Почему не оскопили, когда он только помыслами осквернил его любимую дочь Анну?..
При мысли об Анне василевс совсем разъярился; он вскочил с походного трона и зашагал по шатру. Послы расступились, чтобы не мешать ему.
— В гости меня приглашает?! — скривил губы император. — Хочет, чтобы я по-доброму гостил у него… Он еще меня попомнит… Попомнит! Доброта! Я ему такое устрою, что он и слез своих отереть не успеет… — И приблизившись к послам, Алексей Ангел прошипел: — И вы не отрубили этому конепасу голову вместе с поганым языком его? Трусы!..
Послы лишь виновато хлопали глазами. Василевс вернулся к трону, сел, демонстративно вытянув ноги.
— Убирайтесь вон! Ничтожества…
Повторять приказ было не нужно. Выбегая из шатра, послы чуть не сшибли с ног нового севастократора Алексея Палеолога, который направлялся было к императору, но теперь заколебался — войти или нет? Наконец он пересилил страх. И только вошел, император гневно закричал:
— Пусть трубят поход. Погибните все, но через пять дней я хочу ночевать в Станимаке! А потом и в других крепостях этого бунтаря!