— Царь, мой брат Иванко не верил в то, что ты его простил, — начал Мите. — Это постоянно внушали ему люди, окружавшие его… Василевс клялся ему в верности, а его дочь не переставала соблазнять Иванко. Мы со Станом Главакой говорили ему: нельзя ехать к василевсу, но другие оказались куда сладкоречивее. Те убедили: Алексей Ангел простил Хриза, а как же тебя не простит, коли возвысил до себя? И он поверил им. Он отправился в гости к василевсу, вместе с ним отправились и его лизоблюды, но, когда подошли к Станимаку, все разбежались, с Иванко остались лишь мы с Главакой. Чтобы увидеть собственными глазами его смерть и позор, чтобы принять свою смерть… Нас из темницы выпустила дочь василевса. Потом нас преследовали, но мы вырвались. Я ничего не скрываю. Спросите Стана Главаку… А сейчас прикажи, чтобы нас убили, потому что мы приходили к тебе и выпрашивали для Иванко прощение, но мы не смогли его убедить в твоей искренности и в твоей дружбе…
Последние слова повисли в тишине приемной залы и поразили приближенных царя своей искренностью. Мите не пытался защищать себя. Он говорил царю только правду и предлагал для себя наказание — смерть.
— Ну? — Калоян поднял голову и обвел взглядом притихших боляр.
Первым поднял голову Борил. Его впалые скулы потемнели, глаза глубоко ввалились — после ночного грабежа в Констанции он не успел отдохнуть. На его зеленых сапогах чернела капля засохшей крови. Царь еще раньше заметил ее, и в душе у него поднялась прежняя неприязнь к племяннику: не из битвы он принес эту вражескую кровь! В грабежах и бесчинствах с ним мог соперничать разве что брат царицы, Цузмен, или предводитель куманов Манастр.
— Я думаю, что ему нельзя верить, — заговорил Борил. — Жизнь — его, пусть и смерть будет его, как он того пожелал. Если он был против союза Иванко с ромеями, почему поехал с ним? Мое слово — смерть!
— А ты, Слав, как считаешь? — спросил Калоян.
— Я думаю, царь.
— Он думает! — зло процедил Борил. — О чем тут думать?
Слав сделал вид, будто не расслышал насмешки. Он не мог вот так, сразу определить степень вины Мите и Главаки. Враждебность к ним Борила тем более заставила его не спешить с ответом.
Царь слегка повернулся к Звездице:
— А ты, Иван?
— Я, царь, не сомневаюсь в честности Димитрия. Как он говорит, так и было. Вина его в том, что он не смог убедить брата в твоей искренности, а достоинство — в той преданности нашему общему делу и в том мужестве, с которым он, как и Стан Главака, пошел на явную смерть… А остались в живых они по случайности. Такая преданность и такое мужество достойны уважения…
— Выходит, что царь должен еще и наградить его? — воскликнул Борил.
— Царь, Димитрий стоит перед тобой, ждет, когда ты подашь знак для исполнения его собственного приговора — смерть! — Голос Звездицы приобрел твердость в злость. — Я думаю, что человек, который по своему убеждению пришел к мысли о самом тяжелом для себя, наказании, лучше всего сумеет оценить твою царскую милость, если ты соблаговолишь ему ее дать…
Иван Звездица вынул из-за широкого кожаного пояса свернутый платок и вытер разгоряченное лицо.
— А что все-таки скажет Слав? — ехидно бросил Борил.
— Что? — Слав поднял тяжелую голову. — Скажу, что некоторые слишком уж легко распоряжаются чужой жизнью, особенно, когда не грозит опасность их собственной.
— Ты на кого намекаешь?!
— На тебя, Борил, — прямо сказал Слав. — Вон у тебя кровь на сапоге. Но я уверен, ты забрызган кровью не в поединке с врагом. Ведь пока шел бой, ты был у меня на глазах. Но потом я тебя что-то не видел…
Намек был столь прозрачен, что Борил испугался: как бы его не вздумали обыскать. А у него сумка для огнива набита золотыми женскими украшениями, да и карман оттягивают два тяжелых золотых браслета.
— В бою… — пробормотал он. — В бою каждый из нас был там, где ему велено. Я перед тобой не отчитываюсь. Ты не царь. Меня есть кому судить. А ты лучше скажи про него, — Борил указал рукой на Мите.
— Я думаю, что Мите не виноват, но царь лучше рассудит, — сказал Слав.
Калоян отметил про себя и трусливую жестокость Борила, и мудрое предложение Звездицы, и язвительность Слава, и то мужество, с которым Мите определил себе самое суровое наказание. Но настроение у него было по-прежнему мрачным. Его все почтительно и давно называют царем, но ведь всем известно, что ни одна из соседних земель таковым его не признает. Калояна считают бунтовщиком на землях ромейской державы, вожаком конепасов и пахарей. Ну, что же, он будет воевать до тех пор, пока не заставит все страны признать себя царем. Ведь для болгар он давно царь, а раз так, то должен и судить как царь — справедливо. Если он поддастся прежнему недоверию к Иванко, то пострадает Мите. Люди будут думать, что он мстит ему за брата, а если простит — у него появится еще один верный человек. А верность встретишь не так уж часто. Звездица прав — преданность нужно ценить…
Калоян поднялся, и боляре умолкли.
— Я приказываю зачислить Мите и Стана Главаку в мою дружину. Таково мое царское решение…