Иоанн Каматир въехал в крепость верхом на белом муле — сан не позволял ему пользоваться боевыми лошадьми. Его одежда побелела от пыли. От непривычной езды у него занемела поясница. Мул, крупный и откормленный, фыркал и лениво поднимался по каменистой дороге. В переднем дворе ромеи остановились. Царские слуги повели животных к конюшням, а гости были приглашены в левое крыло дворца умыться и отдохнуть с дороги.
Вздыхая и охая, патриарх Иоанн Каматир опустился на жесткую постель и стал смотреть на солнце, искусно изображенное резчиком на деревянном потолке. Светилу был придан человеческий лик; солнце, обрамленное вместо лучей боевыми стрелами, приветливо улыбалось. Этот символ доброты и воинской храбрости Каматир видел впервые. Он прикрыл веки и услышал, что в покои просачивается перезвон церковных колоколов. Он был таким многоголосым и благозвучным, что патриарх не выдержал, поднялся и вышел на улицу. Перед входом во дворец собралась толпа священников и знатных людей. Многие из них упали на колени и просили его благословения, другие были счастливы, если им удавалось поцеловать край его одежды.
Каматир высоко поднял руку, трижды перекрестил толпу и вернулся в отведенные ему покои. Он снова прилег, но его острый старческий слух не переставал улавливать шум, долетавший с улицы.
Вскоре вошел слуга и объявил, что царь Калоян с семейством приглашают его на трапезу.
Хозяева и гости расселись за длинным овальным столом, посередине которого стоял большой золотой подсвечник. Жир свечи плавился, и свет в своей непрестанной игре создавал на стенах странные фигуры и причудливые узоры.
Каматир внимательно рассматривал хозяев. Царь ел медленно, говорил мало. Соблюдал принятые в таких случаях ромейские приличия. Каматир не удивлялся этому, зная, что пребывание Калояна в Царьграде в качестве заложника кое-чему его научило. Слева от него сидела царица: смуглое лицо с правильными чертами, продолговатый разрез глаз, длинные ресницы, лоб без морщин, гладкий, как у молодой девушки. Черные густые волосы стянуты на затылке в большой пучок. Она то и дело ворчала на свою дочь, говоря на непонятном патриарху языке. Каматир знал болгарский, но этот язык был другим. Возле ребенка сидел мужчина с такими же глазами, похоже, брат царицы; справа от царя находилась смиренного вида старушка в монашеской одежде, возможно, его мать или близкая родственница, она приглядывала за двумя детьми. Далее сидели крупные, здоровые мужчины: один по имени Слав, другой — Борил, третий — Сергей Стрез[109], за ними — божьи служители в темных одеждах. Каматир сидел напротив царя, подле него — архиепископ Василий. Здесь же были еще четверо-пятеро людей, ни имен, ни сана которых Каматир не запомнил. Все эти сильные и здоровые люди ели с аппетитом и обильно запивали еду вином.
Никто не спрашивал вселенского патриарха о его миссии, о делах в Царьграде. Лишь Калоян ради приличия позволял себе задавать тот или иной вопрос: «Как здоровье василевса?» «Как доехали?» «Не утомительно ли было, отец, в твоем возрасте это путешествие?»
Сдержанность хозяев вынуждала Каматира следить за собой. От постоянного напряжения он даже устал и лишь под конец расслабился. Понял, что ничего неожиданного не случится. Хозяева просто давали ему понять, что дела и заботы василевса их мало интересуют. А если гость хот чет, чтобы они посочувствовали ему и ромеям, он, Каматир, должен сам рассказать обо всем. Но он пока от разговоров воздерживался, опасаясь, что Калоян поймет, как много ждут ромеи от его посольства.
Весь вечер они осторожно и вежливо прощупывали друг друга. Когда Каматир вернулся в отведенные ему покои, усталость сморила его, и он, не вникая в смысл фраз, сказанных за ужином, сразу же заснул. Разбудило его негромкое воркованье горлиц, шумная возня воробьев за окнами. Проснулся он с предчувствием хорошего солнечного дня, вышел на балкон. Так и было, щедрые утренние солнечные лучи заливали зеленые холмы, обступившие со всех сторон царскую крепость. Тут и там виднелись среди холмов черепичные крыши домов. Купола церквей возвышались над городом, словно подсолнухи.
Патриарх вздохнул, пожалев, что на царьградском троне сидит теперь не Василий[110], покоритель болгар, а изнеженный, вечно больной Алексей Ангел. Если бы Василий сейчас правил Царьградом, он, патриарх вселенской церкви, на старости лет не слонялся бы в поисках помощи у своих врагов. Но во всем виноваты сами ромеи, оказавшиеся бессильными выполнить заветы императора Василия. Он завещал истребить всех болгар, а они не сумели этого сделать…