Я оставил у себя паспорт Бернадетт, золотые слитки, деньги Минь Хо и его сумку. В Гонконге мне оставалось прожить еще три года. Это было время экономического взлета, и мои сбережения превратили меня в более или менее состоятельного человека. Я нашел работу в английской строительной компании, которая откомандировала меня на юг Испании. На моих глазах исчезали апельсиновые рощи и поля, засеянные пшеницей, фермеры превращались в официантов. Казалось, что моей компании вечно будет не хватать места для возведения отелей. Я ушел на пенсию пятнадцать лет назад, десять из которых провел в путешествиях по свету. И именно тогда она стала являться мне. Это случилось несколько раз, прежде, чем я понял, что я ее люблю.
С тех пор я никогда не видел Клэя. Я не знаю, чем закончилась эта история. Может, кто-то с кем-то договорился, может, ему разрешили жить при условии, что он никогда не всплывет на поверхность – не знаю. Как-то я встретил Мардж в клубе «Марабелла» на одном из их многолюдных новогодних карнавалов, где встречаются толстосумы и знаменитости. Темой этого празднества были пиры и прочая морская галиматья. Я оделся берберским гребцом, использовав для этого арабскую одежду, купленную когда-то в Гибралтаре. Я очень хотел увидеть Мардж, ведь она была той женщиной, к которой вернулся Клэй.
На ней был потрясающий костюм какой-то стародавней похищенной принцессы. Представившись «командиром эскадрильи» Блумфилдом, я услышал от нее, что ее муж тоже был летчиком. Я заметил, что слышал о нем, но никакой реакции не последовало. Впрочем, нет, она рассказала мне сагу о путешествии Клэя по Южно-Китайскому морю и о его стычке с пиратами, но об этом я знал и без нее. Я побывал в Паттайя, повстречался там с одним малым, который промышлял в свое время скупкой краденого, и он с удовольствием рассказал мне о них все, что знал: как нашли дрейфующей их сгоревшую лодку, как они умирали… Пиратство, сказал он, это наркотик, но он уже был слишком стар для этого. Теперь он сдавал в аренду туристам моторные лодки. Так что я знал эту историю во всех подробностях, но тем не менее внимательно слушал рассказ Мардж, не забывая изображать изумление. Он, похоже, герой, сказал я Мардж, на что она ответила, что все павшие – герои. Мы поговорили о Вьетнаме, о других войнах, и, по-моему, это было неплохим началом. Наверное, я мог бы разговорить ее, вытянуть из нее побольше, но до тех пор, пока остается тайна, сохраняется надежда, и я не стал… Остаток вечера мы болтали о том, о сем и под конец расстались.
Она была на редкость привлекательна и обладала той особой – уверенной и загадочной – улыбкой, которой наделены очень немногие женщины. Как, например, Мона Лиза. Я до сих пор временами встречаю ее в здешнем магазине. Дочь ее вышла замуж за какого-то французского художника, собственными силами добившегося успеха, и теперь они живут в Париже. Мардж много путешествует, но она всегда – в одиночестве, и газетные сплетники никогда не упоминали рядом с ее именем какого-либо мужчину. Недавно, помнится, я прочел в «Ола», что у ее дочери родился сын, и среди многих имен, которыми наградили его родители, было имя Клэйтон. Французский ребенок американского происхождения. Подпись под фотографией сообщала, что он – отпрыск старинного рода и ему уготована обеспеченная жизнь.
Возможно, Клэй до сих пор где-то здесь. Иногда мне кажется, что так оно и есть, а временами я начинаю в этом сомневаться – все зависит от того, в каком я настроении. Другой полковник – Майк Картер – получил повышение. Он стал генералом, вышел в отставку и жил, по всей видимости, на молочной ферме в штате Висконсин. Думаю, он мог бы рассказать мне кое-что о судьбе Клэя, но я ни разу не пытался увидеться с ним. Во время моих нескольких поездок в Америку я был очень близок к тому, но этого так и не произошло – в последний момент у меня каждый раз холодели ноги. Я думаю, что на самом деле мне просто не хотелось знать правду. Как бы то ни было, месяц назад Картер умер, так что довольно об этом. Все мы рано или поздно покидаем этот мир, и то, что мы делали, пока были живы, или как окончили свои дни, уже ни для кого не представляет интерес, если только ты не король или великий артист.
Но одну вещь я все же сделал: я снова пошел в школу, чтобы выучить французский язык. И сделал я это только из-за сумки Минь Хо, той самой, с которой он никогда не расставался. Я брал частные уроки, посещал разные курсы и в один прекрасный день почувствовал, что выучил его. Какой прекрасный язык! Можно быть последним тупицей, но сам язык настолько умен и красноречив, что, говоря на нем, выглядишь ученым человеком.
Сумка была набита пожелтевшими листками, которым Минь Хо аккуратным, словно у ребенка, почерком поверял свои чувства. Это был труд его жизни, его стихи. На них не было дат, и большинство, судя по всему, было написано во Франции, когда он еще был студентом. Если бы кто-то прочел их тогда, его имя стало бы бессмертным. Французы обожают песни про любовь, даже их национальный гимн – одна из таких песен.
