С мимолетным «спасибо» она выдернула ее и закрепила повязку. Минь Хо вновь потерял сознание. Он дышал еле слышно. Женщина с глубокой тревогой смотрела на него.
Военно-воздушные силы – это то место, где можно умереть в чистоте, подумалось Клэю. Между вылетами ты можешь принять душ и в тот момент, когда начнешь сбрасывать бомбы, от тебя будет пахнуть одеколоном.
– Найдется что-нибудь поесть, леди?
Она не слышала его. Она смотрела в небо.
– Я же сказал, они не вернутся сегодня, – произнес он. – У вас найдется какая-нибудь еда?
Она сунула ему зеленый узелок. Он уже видел такие, их продавали на улицах Сайгона и Бангкока, и знал, что там внутри.
– Спасибо, – сказал он. Они могли бы сидеть где-нибудь далеко отсюда, на веранде, любуясь древними холмами, розовато-лиловыми в сумерки. Какая издевка! Вместо этого она была его тюремщиком, к тому же вооруженным, к тому же врагом, да еще и гуком. Она перестала смотреть вдаль и склонилась над Минь Хо. Вытерла ему бровь, сняла очки и протерла стекла. Ясное дело, Минь Хо был ее любовником, может быть, даже мужем. Ведь известно, что гуки, воюя вместе, часто женились друг на друге.
Он поел. Рис был холодным и липким. Но горькая острота бананового листа, в который он был завернут, придавала ему хоть какой-то вкус. Она кормила его, чтобы сохранить живым. Ему хотелось, чтобы они поскорее решили его участь. Раненый пришел в себя, и женщина передала ему пистолет. Она что-то пробормотала, и он что-то прошептал в ответ. Он наставил оружие на Клэя и посмотрел ему прямо в глаза. Его очки и мягкий голос казались здесь неуместными.
Из какой-то кучи хлама, обмотанной веревками, женщина вытащила антенну. Куча затрещала, и женщина стала говорить. Она слушала и снова говорила, повторяя одно и то же. По ее лицу Клэй пытался угадать, что его ждет, оно оставалось бесстрастным. Она была сосредоточена, и каждый раз, когда открывала рот, чтобы что-то произнести, казалось, будто она улыбается. Однако глаза ее оставались холодны. Когда темнота стала заливать долину, ему почудилось, что он заметил в них грусть. Она сказала что-то напоследок и, щелкнув, выключила прибор. Минь Хо тоже что-то произнес и, вынув свой нож, она разрезала веревки на руках Клэя.
– Выкопай яму и похорони нашего товарища, – приказала она.
– Ты сошла с ума! Без лопаты?
– Браво, свинья! Ты настоящий герой. А теперь – копай. У тебя ведь есть руки, не так ли?
Покойник потемнел, и ее глаза – тоже. Клэй встал на колени и принялся разгребать грязь. Это было несложно, и мертвеца без всяких церемоний затолкали в место его последнего пристанища. Они засыпали тело землей, и когда мертвое лицо наконец исчезло под последними комьями, наступила полная темнота. Чувствуя запах ее и своего пота, он улегся на землю. Трава показалась мягкой. Он знал, что она где-то рядом или даже стоит над ним, но он устал. Последнее, о чем он подумал, это каким злым становилось ее лицо каждый раз, когда она глядела на него. Не чувствуя, как на его запястьях затягивают веревку, он уснул.
Теперь Минь Хо окончательно пришел в себя. Они осторожно подняли его и так же осторожно понесли. Впереди, во главе процессии, через ласковые побеги риса, они волокли тяжелого американца, а затем засунули его в тоннель. Он спал, словно наглотался снотворного. Бернадетт молча разглядывала его. Это был первый белый мужчина, которого она увидела здесь за многие месяцы. Вид его вызывал в ней тревогу. Снова нахлынули воспоминания о белых телах, которые она ласкала, когда все начиналось. Тогда ее преданность делу находилась под сомнением. Дни тех тяжких испытаний давно минули, но воспоминания о них до сих пор оставались кошмаром. Но зачем думать об этом сейчас? Она последовала вслед за всеми в тоннель. Там, внизу, были свечи и керосиновая лампа, а вдоль стен висели жестянки с водой, патронташи и корзины с едой и медикаментами.
Китаец, лечивший травами, ждал ее на том же месте, где они в последний раз виделись утром. Его вид всегда вызывал у нее улыбку.
– Ты выглядишь усталой, – заметил он.
– Сегодня много работы?
– Нет. Один раненый. Убитого похоронили. Иди спать.
– А как Минь Хо?
– Они сейчас переправляют его. Через несколько часов он уже будет в госпитале. Ему нужна операция. В конце тоннеля, ближе к городу, его будет ждать грузовик. Я все время забываю твое имя. Ты голодна?
– Нет, товарищ, спасибо.
– Оставь эти титулы, дочка. Я здесь не из-за политики.
– Независимость – всегда политика.
– Нет. Это – право.
– За свои права мы должны сражаться.
– Вот и сражайся, Бернадетт. А я здесь только для того, чтобы накладывать свои листья и травы на дырки от пуль, которые оставляет ваша политика. Как бы я хотел, чтобы ничего этого не было. Я бы снова помогал старым крестьянам, чтобы они могли нормально писать, вместо того, чтобы штопать тут молодых.
– Опять ты начинаешь…
