Я сел в автобус и через час был на месте. Среди сосен, так неожиданных на пустынном Севере, стояли огромные дома на сваях. Под дома текла метель, словно подземное пламя лизало эти стены. Я бежал по улице, представляя себе, что вот нахожу квартиру, звоню — и открывается дверь, на пороге смеющийся, гладко выбритый, в голубой рубашке Костя. "Ну, что? — говорит. — Разыграли тебя? Я знал, что ты придешь… предупредил этих джентельменов".
За дверью стрекотала швейная машина. Я позвонил — машина стихла, открыла невысокая белокурая женщина в меховой домашней безрукавке и эвенкийских бокарях. Она испуганно смотрела на меня, на мой рюкзак.
— Вам что?!
— Мне… Костю! Кости нет?
— Какого Костю? — Она еще больше испугалась. Она не умела врать. Ей было под сорок, щеки ее уже увядали, в голубеньких, как у Люси, глазах стыла боль.
— Иванова! Ливанова! Ну, вы же знаете! Ливарова!..
Она с неприязненной подозрительностью осмотрела меня. Она, кажется, даже нюхнула воздух, чтобы узнать, не пьющий ли я.
— Это мой д-друг!.. — заторопился я, боясь, что сейчас она захлопнет дверь. — Мы в институте физики работали…
— Да? — Все еще не отводя взгляда, женщина сделала шаг назад. — Ну, заходите…
Я увидел маленькую квартирку, на стене два портрета — Че Гевары и Кости. Костя был снят недавно, лицо черное, злое, как на охоте.
В углу стояло пианино "Енисей", на стуле висела девичья школьная форма. Я понял, что у хозяйки взрослая дочь. На столе, среди яркого шелка, посверкивала швейная машина. Видно, мастерица эта женщина.
— Кто вам дал адрес? — спросила она, уже успокаиваясь. Лицо v нее стало розовым, почти молодым. — Братик? Хоть жив он, здоров? Эх, дурачок… Да садитесь!
Поставив рюкзак возле ног, я, наконец, сел. а она отвернулась к окну. Чтобы как-то заполнить паузу, я принялся рассказывать, что ищу Костю не только как его друг, но еще по просьбе коллектива, потому что он талантливый ученый, дерзнул соединить разные науки, но так повернулась его жизнь…
— Я знаю, — тихо остановила меня женщина. — Только где он сейчас, представления не имею. У меня его свитер остался… — Она достала из кладовки черный драный свитер, который я никогда не видел. — Книги… — Подвинула томик Лермонтова (не тот, что во Владивостоке, другой!) и "Воспоминания о Ландау" (мы оба мечтали достать, да все не удавалось). — В ноябре мне говорит: собираюсь в Харьков… но вот недавно передали, кто-то видел его в Дудинке.
— Когда недавно?!
— Недели две назад. Что он там делает, понятия не имею. Если бы лето — ясно… собирается на кораблях по Северному Ледовитому… или на юг, домой, в ваши Белояры. А сейчас?.. Кофе хотите? У вас обморожение, пятно на щеке…
Но я уже не мог сидеть, я вскочил и тер щеку, лихорадочно соображая, как мне сейчас быть? Попросить Татышева дозвониться до милиции в Дудинке или самому срочно ехать? Наверное, лучше самому, совесть будет спокойней, хотя трудно сказать, где я его там искать буду?
— До свидания. — Я схватил рюкзак. — Вы не дадите мне Ландау, пока я в электричке почитаю. А потом отдам — Косте! — Кто знает, не из суеверия ли я попросил эту книжку?..
— Да возьмите все! — Женщина заплакала. И я понял, что ей будет легче, если я заберу все Костины вещи. Она и фотографию сняла со стены — свернув трубочкой, протянула.
Виновато помявшись в дверях, я побежал сквозь метель.
И вдруг у меня мелькнула мысль, совершенно не относящаяся к Косте, а к моей и его работе. Не попробовать ли поискать границу между кристаллом и живой клеткой, с ее тоже совершенной, но асимметрической структурой? Где та грань, когда оживает — в буквальном смысле — красота? Я вам не могу сейчас точно сформулировать свою мысль, или мысленку, как сказал бы Татищев. Мы бы с Костей били два туннеля друг другу навстречу…
В Дудинку я добрался только вечером. Метель переходила в пургу. Я прибежал в милицию. Оказывается, Татышев сюда уже звонил. Иванова в последние десять дней здесь не видел никто — ни в порту, где крутятся бичи, ни в гастрономах среди грузчиков, ни в вытрезвителе. И все же. переночевав в гостинице, я с раннего утра до полдня (здесь тоже сплошное электричество и мрак на небе!) бродил по деревянному городу на холмах, с толстыми трубами отоплении, поднятыми над улицей, над головами, — заглядывал в кафе, в магазины. Остановив каких-то потрепанных парней, показал им фотографию Кости. Нет, они его не знали.
Ночью милиция Дудинки доставила меня на "газике" в Норильск — торопил Татышев. Мне сказали, что по аэропортам Севера было предупреждение: вот-вот пурга.
— Все-таки сам!.. — встретил меня старший лейтенант с улыбкой. — Утренним самолетишком надо убираться!..
— Нет, — возразил я. — Мы не были на Каеркане…
Татышев покраснел.,
— А я что тут как суслик сижу?! Да его фотки аж дружинникам вручены, сотню штук нашлепали!
— Нет, давайте жене позвоним, — упирался я.
