Теперь они шли втроем по московским улицам, спускались в метро, садились на трамвай и прощались у подъезда, где Филипп Решетников целовал по очереди одну и другую. Такая сложилась традиция.
– Оль, не боишься? – мятным голосом прошептала сестра в подсвеченной уличным фонарем темноте их общей комнаты.
– Нет.
Ложились спать.
– Правда, не боишься?
– Цыгане ничего не боятся, – ответила Ольга, и сестры еле сдержали предательский смех.
– Целуется Фил хорошо.
– Да. Он классно целуется.
– Так, как я? – И Лена перебежала к Ольге в постель.
Сестры поцеловались, они обнялись, они родные, они тесно прижались друг к другу и еще час, а то больше, врали, как им хорошо, что им никто, кроме их самих, не нужен, только когда надо будет иметь детей, только тогда без них, мужчин, точно не обойтись. Иногда они так засыпали, и под утро Лена или Ольга перебиралась снова в свою кровать: их матери всегда не нравилось подозрительное желание сестер спать вместе, ласкаться, хотя самой с самого первого дня, как забрала близнецов из роддома, приятно было положить девочек с собой под правую и левую руку, и пусть копошатся, ползают, улыбаются, разговаривают на своем, понятном только им языке.
Жизнь их матери, Софьи Адамовны, была нервной и насыщенной. Одержимая неким неясным талантом писать, придумывать истории, она поступила во ВГИК на сценарное отделение и с ужасом обнаружила, что таких сочинителей, вернее, сочинительниц здесь оказалось много. Они, как бабочки небесной красоты и высокого интеллекта, порхали по помпезным сталинским коридорам, несли крамолу, сексуальный свет, мечтали о богатстве, о муже-режиссере, который воплотит их уникальные сценарии в игру известных актеров, в поклоны на премьере в Доме кино, в зарубежные прогулки по красным дорожкам фестивалей. Софья сама не заметила, как подключилась к общему психозу поиска своего «воплотителя». Но ее сценарий писался как бы сам собой, не ощущая себя, без прямого опыта самопознания. Она думала, что она просто девушка, смазливая, умная, с характером, с талантом, с юмором… этот список «человеческих уродств» можно продолжать, потому что, пока они все не в деле, не в теле жизни, все остается пустым словом, применимым к любому и к любой. В молодости представляется – дескать, есть некие достоинства, накопленные с детства, с юности, данные учителями и родителями. Они должны триумфально воплотиться в замечательную, вкусную, пахнущую розами, ну и, конечно, простыми полевыми цветами жизнь. Но однажды ей сказали:
– Жидовка, не лезь! – И повторили для полного усвоения: – Не лезь, жидовка…
И от одной фразы все встало на свои места, фразочка, как очки необычайной резкости, помогла рассмотреть мир подробно, до самых мелких деталей. И в друзьях она увидела врагов! Открытие для молодости ошеломляющее. Конечно, она знала об антисемитизме, холокосте, еврейском вопросе, угнетении и несправедливости. Родная сестра матери, тетя Сара, всегда картавила только об этом, но юная, а потом молодая Соня не вслушивалась, верила, что все в прошлом, «социализм перечеркнул пережитки, раскрыл простор для развития угнетенных народов и личности» и она, двадцатилетняя студенточка, «заслужила».
