— Ирина, ну если они не в состоянии заплатить несчастные четыре тысячи баксов! Уж мы–то с Леней знакомы больше тридцати лет… — Вот именно, смеялась я про себя.
А Е. Н. Шурика жалеет. Бедный Шурик, бедный Бренер, бедный Виталик… Я вдруг вспоминаю, что Сережа Зырянов погиб. Не уверена, что она его вспомнит, сколько нас было за тридцать–то лет.
— Как… погиб?! — у нее срывается голос.
— Провалился под лед, переходя через Каму.
Второй раз в жизни я вижу ее такой.
— Он же был здоровяк… краснощекий… Как же он… Как же он так — не смог выбраться…
Мы рассказываем, как сами тонули — плохая история с хорошим концом. Видим, что Е. Н. утомилась, и возвращаемся в ее каморку. Медленно–медленно — как она теперь ходит: волоча стопы по земле,
Она ставит чай, я мою руки и опять прихожу в уныние. Душ без кабинки, с дырочками в полу…
Меж кроватью и раскладушкой появился журнальный столик. Она приносит три разностильные тарелки. Берет с этажерки бумажный сверток, разворачивает, вынимает ложечки, смеется:
— Уж как я дрожала на таможне! Все боялась, что отберут серебро.
Достает коробку из–под конфет — в ней фотографии, тонюсенькая пачка. Несколько наших, четыре своих. Внук Федя, маленький и сегодняшний, с саксофоном. Они втроем: с еще не старым В. С. и Виталиком. И довоенная детская, ее–то она и хочет мне показать. На фото девочка лет девяти–десяти, я зачем–то спрашиваю, кто.
— Ихь бин. Кажется, в тридцать пятом, — она показывает на спущенный чулок, улыбается.
Приходит Виталик. Она так хвалила, как мы выглядим, что я думала: Виталик постарел. Ничуть не бывало. Джинсовый, худой. Из тех, кто не нажил ни денег, ни пуза, ни лысины… Я не узн
— Надо же, нормальные дома… Снег. Трещины на асфальте.
Он отвечает ей долгим взглядом. Может, он лучше, чем кажется?
— О, я помню, у нас дома была такая.
— Если вас не затруднит… здесь пермский адрес.
Нам пора.
— Ну что, ребятки, больше не увидимся?
— Мы еще два дня в Иерусалиме.
— Нет–нет. Уж и так столько времени мне уделили.
В подъезд выходим без Виталика. Она еле передвигает ноги. Господи, за что ей это… Спускаться не будет. Прощаемся, обнимаемся. Какая она… бестелесная, хрупкая… Идем, оглядываясь. Елена стоит в подъезде у стеклянной стены, тихонько машет.
Таксист уточняет адрес. Твержу заученно:
— Рашбаг. Арбаим вэхамэш.
Мы с Леней почти не разговариваем. Обсуждать нечего. Как она постарела. Как больна! В какой нищете живет… И какой гад этот Виталик!
У Фимы даем себе волю. Описываем визит в деталях. Возмущаемся.
— Иринка, ну ты же видишь, какое мне отдали кресло?
— Фима, ты еще свой фотоаппарат покажи!
— А в чем дело? Шикарный фотик. Я купил его сам.
— Теперь это называется сам?
— Слушай, Бэлка, надень намордник! Все знают, что я нищий! Я клянчу у Жени на водку. Леня, чтоб ты знал, как ты меня расстроил своим «Абсолютом». Сколько простой водки можно взять за него?
— Меня взяли бы на таможне. Не плачь, Фима: я куплю тебе новую водку.
— Все, я спокоен. Дай посмотрю, что у тебя с часами.
Мне кажется, я в другом мире. С моим что–то произошло. Будто фильм включили с середины и без звука: не могу подключиться, не испытываю эмоций. Женя смотрит с сочувствием. Бэла не одобряет.
— Эй, подруга, Агата жрет твою косметичку! У тебя хотя бы диетическая косметика? Помоги–ка мне девочек выгулять.
Басю можно спускать, а Агата нервничает, когда ее дразнят то ли арабские, то ли афроеврейские грязные соседские ребятишки.
— Я б их убила. Я понимаю, что они приличных собак не видали, но животное в чем виновато?.. Что еще пары ножек не выросло?
У Бэлы с собой пакет для какашек, и я вспоминаю акцию Бренера. Бэла показывает мне домики с садиками, в каких хотела бы жить, чтоб собакам было вольготней… За ужином вся семья обсуждает
— Если она такой человек, как ты рассказываешь…
