Вот идет цивилизация полностью

– Мое время на исходе, – сказал он. – И хотя для меня огромное, неописуемое счастье находиться в вашей студии, мистер Метьюэй, видеть вас, можно сказать, во плоти, не позволите ли вы мне просить вас о небольшом одолжении?

– Да, конечно, – кивнул Морниел, вставая с кровати. – Для вас ничего не жалко. Чего бы вам хотелось?

М-р Глеску сглотнул, словно собирался постучаться в Райские Врата.

– Я надеялся… уверен, вы не будете против… Не могли бы вы показать мне картину, над которой сейчас работаете? Одна мысль о том, что я увижу работу Метьюэя – незавершенную, с непросохшей краской… – Он зажмурился, словно не веря, что все это происходит с ним наяву.

Морниел радушным взмахом руки пригласил его к мольберту и снял с картины чехол.

– Я хотел назвать это… – тут голос его сделался масленым, как бутерброд, – «Фигуральные фигуры за номером…».

Медленно, в предвкушении м-р Глеску открыл глаза и подался вперед.

– Но, – произнес он после долгого молчания, – это ведь не ваша работа, мистер Мэтьюэй?

Морниел удивленно повернулся и посмотрел на холст.

– Да нет, точно моя. «Фигуральные фигуры за номером двадцать девять». Узнаете?

– Нет, – признался м-р Глеску. – Не узнаю. И это факт, за который я особенно признателен. Может, покажете что-нибудь еще? Что-нибудь из более поздних работ?

– Эта по времени самая поздняя, – немного неуверенно пробормотал Морниел. – Все остальные более ранние. Вот, может, вам эта понравится? – он снял со стеллажа другой подрамник с холстом. – Я назвал это «Фигуральными фигурами за номером двадцать два». Мне кажется, это вершина моего раннего периода.

М-р Глеску пожал плечами.

– Это похоже на то, как если бы очистки с палитры наложили поверх очистков с палитры.

– Верно! Только я называю это «грязным по грязному»! Да вы, наверное, и так это знаете, раз специализируетесь на моем творчестве. А вот «Фигуральные фигуры за но…».

– Не соблаговолите ли оставить пока эти… эти фигуры, мистер Метьюэй? – взмолился Глеску. – Мне хотелось бы посмотреть что-нибудь из ваших работ с цветом. С цветом и формой!

Морниел почесал в затылке.

– Вообще-то я довольно давно не работал в цвете… А, погодите! – он улыбнулся и принялся рыться на верхней полке стеллажа, а немного погодя спустился со старым холстом. – Вот, одна из немногих работ, которую я оставил от своего прошлого, мутно-крапчатого периода.

– И я понимаю, почему, – пробормотал м-р Глеску себе под нос. – Это решительно… – он пожал плечами так энергично, что едва не коснулся ими ушей; жест этот хорошо знаком каждому, кто видел критика в боевой обстановке. После такого жеста слова абсолютно излишни; если вы художник, на чью работу этот критик сейчас смотрит, все и так ясно.

Морниел тем временем снимал с полки картину за картиной. Он совал их под нос Глеску, сжавшего губы так, словно его вот-вот вырвет.

– Ничего не понимаю, – признался м-р Глеску, глядя на сплошь заваленный холстами пол. – Все это, очевидно, написано до того, как вы открыли себя и нашли свою уникальную технику. Но я ищу хотя бы крошечный намек на грядущую гениальность. А нахожу лишь… – он оглушенно тряхнул головой.

– А как вам эта? – тяжело дыша, спросил Морниел. М-р Глеску оттолкнул холст обеими руками.

– Пожалуйста, уберите! – он снова покосился на указательный палец. Я заметил, что черное пятно на нем сделалось больше и пульсирование его замедлилось. – Мне пора возвращаться, – сказал он. – А между тем я оказался в совершеннейшем тупике! Позвольте показать вам кое-что, джентльмены, – он нырнул в свой красный ящик и вернулся, держа в руках книгу.

Мы с Морниелом вытянули шеи, заглядывая ему через плечо.

Страницы позвякивали, когда он переворачивал их; одно я знал наверняка: то, что напечатана она не на бумаге. И обложка…

– Ты в двадцать восьмом родился? – спросил я. Морниел кивнул.

– Двадцать третьего мая, – он замолчал. Я знал, о чем он сейчас думает, и быстренько посчитал в уме. Шестьдесят восемь лет. Немногим дано знать, сколько им отмерено. Что ж, шестьдесят восемь – не так уж и плохо.

М-р Глеску открыл книгу на первой картинке. Даже теперь, при одном лишь воспоминании о первом взгляде на нее, у меня слабеют коленки.

Это была яркая, вся в светлых цветах абстракция, но такая, какой я даже вообразить себе не мог. По сравнению с ней работы лучших известных мне абстракционистов казались детскими каракулями. Вам бы она понравилась – вне зависимости от того, предпочитаете вы абстрактную или фигуративную живопись; да что там, она понравилась бы вам, даже если бы вы слабо разбирались в живописи. Не хочу показаться сентиментальным, но у меня на глаза навернулись слезы, честное слово. Любой, мало-мальски воспринимающий красоту, отреагировал бы подобным образом. Только не Морниел.

– А, штуки вроде этой? – произнес он так, словно на него снизошло озарение. – Что же вы сразу не сказали, что вас интересуют такое?

М-р Глеску схватил Морниела за грязную футболку.

– Вы хотите сказать, у вас есть и такие работы?