Пошли рядом, нога в ногу, парой, но порознь. «О чём же с ней говорить?» - искал связующую нить разговора несостоявшийся жених. – «Мы абсолютно на разных уровнях: и по возрасту, и по мировоззрению, и по профессии, даже по характеру… нет, в характере, пожалуй, больше общего, сангвинического, и тем сложнее столковаться. Чёрт! Хоть бы подсказала, а то шагает рядом словно тень», - Иван Всеволодович украдкой искоса взглянул на спутницу, - «тёмные глаза уставились в темень, будто и нет зрачков вовсе, и ничего в них не прочесть».
- У вас благородная профессия, - начал он бодро как с заведомо младшей и пока недотёпой.
Она слегка улыбнулась.
- Я знаю, - ответила, не поворачивая головы, - нам всегда об этом напоминают, когда в очередной раз откладывают повышение зарплаты.
- Нет, нет, - заспешил он опровергнуть притворство, стушевавшись и чувствуя, что заехал не в ту колею. – Я на самом деле так думаю: вы сеете разумное, ясное, прививаете любовь и уважение и дарите свет и надежду, разве не так?
Она всё же повернулась к нему, взглянула, слегка приподняв ровные дуги бровей.
- Как вы хорошо сказали.
«Так», - удовлетворённо подумал Иван Всеволодович, - «одну дырку в разделяющем занавесе удалось протаять».
- Давно вы сеете, прививаете и дарите? – потянул, как ему казалось, за удачно выбранную ниточку, но Вера стёрла улыбку и заштопала дыру, услышав в небрежно заданном вопросе иронию.
- Второй учебный год, - ответила сухо.
- Освоились?
- Привыкла, - и ни оттенка эмоций, словно работает не два, а все двадцать лет, словно отвечает на анкету.
- В пединститут пошли наверняка по призванию?
- Подруги сманили. – Вот те раз: ниточка оборвалась.
- О-о, и все вы в одной школе? – Иван Всеволодович оживился, надеясь, что нашёл-таки тему для оживлённого разговора.
- Они все устроились на другую работу. – Нет, доверительный разговор никак не клеился и больше смахивал на допрос.
- Что же вы? Или вам нравится лямка педагога? – начал он злиться.
- Решила честно отработать затраты государства на моё обучение.
Вот так! По старокомсомольски! Обязана отработать и будет корячиться в ущерб себе за гроши. Нормально! Иван Всеволодович и сам корячился в геологии по дешёвке, но он-то хоть ради любви к выбранной профессии, а она?
- Послушайте, - вспылил он, окончательно потеряв надежду на дружескую беседу. – Разве вы живёте так далеко от нас? – Они прошли почти всю пустынную и тёмную окраинную улицу под разбитыми лампочками на покосившихся столбах. Вера остановилась, повернувшись к нему.
- Я думала, вы захотели прогуляться, - и в тёмных глазах ни тени вины или хотя бы замешательства: он идёт, и она следом – без сомнений и расспросов.
- Какое там прогуляться! – сердито проворчал гуляка. – Поздно уже. Да и вас, наверное, ждёт не дождётся куча не проверенных тетрадей, не выспитесь к утренней смене.
Вера улыбнулась.
- Ой, я люблю поспать.
«Ну и дурища!» - припечатал он законченную характеристику невесте. – «Ещё и с высшим образованием. Небось вытянула диплом на тройки. Идёт тенью, слова путного не вытянешь, куда ведут, туда и идёт коровой, любит пожрать и поспать, а учительство терпит, но не любит, одним словом – серомотина из старосветских помещиков».
- Тем более возвращаемся без промедления.
Её дом оказался всего лишь вторым от Ильиных. Попрощались по чужому, коротко: «до свиданья» - «спокойной ночи». Облегчённо вздохнув, словно освободив душу от тяжкой ноши, Иван Всеволодович на все осторожные деликатные вопросы матери «что да как?» отвечал уклончиво и теперь почему-то злился на себя.
Весь четверг он вымучивал тезисы для «замечательной» лекции, предназначенной для увеличения миграции здешних выучившихся лоботрясов в уссурийские дебри. Набралось на целых три листа. Прочитав всё, «замечательный» лектор смял листки в широченной ладони и выкинул в печь. Расскажу-ка, решил он, своими словами о том, что легло на душу.
