Вот оно, счастье полностью

– Она знает, что вы здесь. Миссис Гаффни – она знает.

– Я знаю.

– Знаете?

– Да.

– И?

– Не знаю.

– В смысле?

– Я размышляю, Ноу.

– Ну а что вы думали раньше, до этого, каков был ваш план?

– Повидать ее и попросить прощенья.

– И что же?

Он глянул в небо, глаза малы, лицо сморщено, словно вступил он на миг в сокровенную беседу с самим солнцем.

– Вам надо ее навестить.

– Не уверен.

– Надо.

Я предоставил этому заявлению быть – оголенным, грудь коромыслом, ноги попирают землю, большие пальцы заткнуты за подкладку жилета, как у Батта, – а когда ответа не поступило, я продолжил напирать.

– Надо. Только это и надо. А иначе как? Вы приехали в эту даль, просто чтоб спеть на улице у нее под окнами? – Жалею о презрительности. Ядовитый это грех гордецов. К лицу лишь Батту. – Вы боитесь ее?

Мы добрались к вершине холма, там кто-то из килкеннских девушек запускал на шпагате самопального белого воздушного змея – простынку, все выше, форшлагом; простоту и красоту его не упустил я, он до сих пор парит у меня перед мысленным взором.

Глядел на него и Кристи.

– Покаяние нетрудно на словах, а не на деле, – молвил он.

Мы прошли еще немного к вершине.

– Вам надо ее навестить.

Я посмотрел на него, и, как обычно бывает, когда ждешь чего-то, я осознал, что оно уже случилось. Он утратил веру.

– Не хочу ранить ее еще сильнее, чем уже ранил.

– Но она знает, что вы здесь. – И, поскольку в конце никак не удержаться, чтоб не раскрыть карты, я добавил: – Она мне сказала.

Заимствуя последнюю страницу Баттовой практики, коя наказывала всегда оставлять последнее слово за собой, стремительно запрыгнул я на велосипед, оттолкнулся, и дорога под горку повлекла меня прочь от консеквитуров[84], как говорит Феликс Пилкингтон.

Когда добрались мы к Кирку, у свежевыкопанной ямы на поле перед домом собрался кворум, облаченный в одни рубашки. Кирково поле – почти сплошь камни, столб лежал на земле рядом с ямой, а мужчины оценивали, достаточно ли камней извлечено, чтобы предпринять третью попытку тот столб установить. Когда подкатились мы с Кристи, наше появление сочли благоприятным, и мы сделали то, что делают все мужчины – подошли поглядеть в яму, кивая с поджатыми губами, тем самым изображая из себя знатоков. Две длинные веревки вели по траве к нервной серой лошади, ожидавшей рядом с Кирком. Третью попытку зарядил бригадир, хлопнув в ладоши. Кристи сбросил пиджак, и, поскольку в мужских компаниях существуют тайные непререкаемые законы, я поступил так же, и мы встроились к остальным, чтобы поднять столб.

С отрывистым Кирковым но! но! и под ударами ивовой хворостины лошадь напружилась. Опустив голову и уперев руки в липкую запотелость креозота, я не видел ничего и слышал лишь, как крякают от натуги, слышал давай-давай бригадира и пошло-пошло-мужики, когда бревно воткнулось в яму и вознеслось, подобно исполинской игле, к солнцу. Чудесно. Я ощутил прилив радости, простой, первородный и абсолютный восторг физической победы над тяготами земли, биенье сердца столь спешное, что передалось оно мгновенно по рукам каждого здесь в кровь и мозг одновременно, – пока столб подымался под углом с девяти часов на десять, давай-давай, с усилием, нарастающим сверх той точки, где никакое усиление, кажется, невозможно и все ж дается. И из-за этого прилива, из-за того, что отдался я целиком нахлыву общего торжества, какого не переживал прежде, не услышал я, как веревка лопнула. Не поднял взгляда, не посмотрел туда, где встала на дыбы лошадь Кирка, когда обжигающий удар хворостиной оскорбил ее достоинство и бунт блеснул в темных глазах; не видел, как вскинулась она, развернулась, растворяя напряжение троса в тот же миг, когда осознала, что более не повелевают ею. Я не видел, как в неуместном, безнадежном моленье Кирк вскидывает руки, чтобы сделаться выше своей лошади, вставшей на дыбы. Я осознал лишь тревожные вопли и свои стиснутые челюсти как последнее отрицание того, что победа ускользает из рук.

Должно быть, прозвучал крик Поберегись или Бросай или Христе, должно быть, я сознавал, что мужики отпускают столб, убираются прочь с той линии в треугольнике, какая в тот миг образовывалась между столбом и землей, и даже произносить в то мгновение выйдет дольше того, что на самом деле случилось. Должно быть, я осознавал, что Кристи отскакивает в сторону. Но если и так, осознание не превратилось в тот глубинный отклик, благодаря которому человечество до сих пор выживает на этой планете, – я не убрался прочь.