Вот оно, счастье полностью

Рано или поздно, как и со всем в Фахе, отыскалось местное решение. После еще одного визита Отца Коффи миссис Гаффни согласилась открыть Аптеку самостоятельно. Обе стороны понимали, что решение это временное, пока дожидаются они квалифицированного специалиста. Но во всех западных приходах временное отвязано от времени по той простой причине, что понятие это Правительство употребляло в оправдание недолговечных, халтурных, второ– и третьесортных решений применительно к скверным дорогам, школьным зданиям, больницам и тому подобному. Народ жил в перманентном временном. Упрощали ему такое восприятие жизни и свирепость Атлантики, и учение Церкви – и то и другое наставляли в одном и том же: Ты здесь ненадолго. В любом случае, как я уже сказал, время само по себе было в Фахе сущностью приблизительной, а единственные люди, выставлявшие часы по писку из радиоточки, – Прендергасты из почтового отделения.

Итак, временно – то есть пока власти не заметили эту аномалию и не прикрыли лавочку – аптека открылась. Миссис Гаффни управляла ею, скорее, любительски, руководствуясь не столько книжным знанием, сколько жизнью и десятками лет опыта в браке с прилежным смешивателем порошков и подателем пилюль. Однако ей удалось излечить у Гриви подагру, и поэтому от того, что это незаконно, местным было ни холодно ни жарко.

За три года после кончины Арнолда Гаффни новый провизор так и не нашелся, и вскоре его перестали искать. Невелико было стремленье властей навещать глухомань, и потому занимались они другими делами и временно, ненадолго, оставили все как есть, применив родительский подход: как-нибудь само устроится. Как всегда, Фаха нашла естественное решение – превратила недостаток в преимущество, постановив, что за столько лет миссис Гаффни разобралась в их жалобах даже лучше, чем они сами. Она трудилась в паре с доктором Троем – тот посещал Аптеку по вечерам и заполнял рецепты, – что придавало некоторой убедительности теории Мары Дунн, что Доктор тайно влюблен во вдову. От расхожих недугов миссис Гаффни умела применять расхожие мази и припарки – равно как и сами пациенты, частенько знавшие торговые имена этих снадобий. Имена хранили первозданную свою магию. Стоило человеку соприкоснуться с препаратом, от которого выходил толк, торговая марка делалась неотделимой от самого лекарства: Возьму “Викс”[81]. Хорошая марка.

И вот в тот день, когда я оставил Кристи пораньше и отправился на велосипеде в Аптеку, я знал, что обнаружу Анни Муни за прилавком. Изобрел себе головную боль, якобы располагавшуюся позади глаз, а затем в висках, и с величайшей серьезностью призвания отправился в путь, нисколько не смущенный комедией того, что оказался избран обстоятельствами на роль Купидона. Если им я был.

Звякнул колокольчик над дверью, и я вступил в пространство медового света и пойманных в ловушку солнечных лучей. Лавка пустовала, была меньше, чем на моей памяти, и тотчас остановила меня тем же запахом, какой исходил от мамы в ее последние дни.

Полки добротно заполнены, великое множество того, что могло оказаться неисправным, строго распределено по приблизительным рубрикам: “Голова”, “Уши”, “Нос-и-Горло”, “Глаза”, “Зубы”, “Суставы”. Из-за того, что пол их подпадал под Аристотелево описание целого, превосходящего сумму его частей, заведена была отдельная категория: “Женщины”. Далее всего от прилавка – малая полочка, в полном соответствии с общей дремучестью в вопросах тела: “Мужчины”. Рядом с “Мужчинами” – “Животные”.

За прилавком имелся зашторенный проход в жилую часть дома. Анни Муни была там. Сердце у меня колотилось. Я подождал еще чуточку. Чем она занимается? Почему не вышла? Вдруг она распознала во мне того, кто стоял с велосипедами у церкви? В затянувшейся паузе я мучим был Головою, Ушами, Носом-и-Горлом, Глазами, Зубами, Суставами и, наверное, Животными.

Я вернулся к двери, открыл и закрыл ее, чтоб еще раз прозвонил колокольчик.

– Да?

– У меня голова болит. – Выпалил.

– Понятно.

Нелегкое это дело – запечатлеть то, как один человек воздействует на другого. Она появилась за прилавком в темно-зеленом платье, призрак одновременно и суровый, и безмятежный, длинные серебряные волосы зачесаны на одну сторону, стянуты, глаза спокойны, глубоки и печальны – и у меня перехватило дух.

– Сильно?

– Да.

– Понятно.

Не шелохнулась. У нее было неземное умение оставаться неподвижной и серьезной, и в те первые мгновения я уже понимал, что она не походила ни на одну женщину, каких мне доводилось знать, а также и то, что уговаривать ее бесполезно.

– Болит с одной стороны?

– Везде.

– Понятно. Давно ли?

– Да. – А следом, опасаясь, что она отправит меня в дальнейшие разбирательства: – Нет. В смысле, не очень.

– Понятно.

– Недавно.

– Понятно.