Вот оно, счастье полностью

Все это я говорю вот к чему: в то утро, проснувшись в Авалоне под птичье пение, повернув голову к первому свету на речном лугу, сразу же подумал я о ней. (Подумал – неправда, поскольку это предполагает сперва пустоту, а затем сознательное действие, но Софи Трой уже присутствовала, когда я еще не осознавал слов, чтоб подумать или сказать о ней. Подумал означает одиночное действие – я подумал о ней, – однако правда заключалась в том, что Софи Трой была повсеместна, а не одиночна, то есть была она всеми моими мыслями одновременно, и были они нераздельны, не отмерены и неизмеримы, не обособлены, как воспоминания, – не то, как рука ее ощущалась у меня на загривке, не запах мыла от ее пальцев или аромат волос, не потрескиванье ткани ее синего платья, не крепкий перестук ее туфель по дубовому полу, не темная линия ее нахмуренных серьезных бровей, не доброта ее голоса, но все это совокупно – и более того, все это неизреченно уже внутри меня, трепещет, и крутится, и безнадежно облечено жалкой фразой Я подумал о ней.) И вот, прежде чем свет преодолел луг и солнце заблестело в траве, прежде чем первые лоцманские катера заскользили по непрерывной замедленности прилива в речном устье, я знал, что оказался в состоянии если не самой любви, то уж точно предался тому, к чему темперамент мой и образование меня подготовили: обожанию.

Собственной персоной Софи Трой в то утро не явилась. К полудню мое время под наблюдением подошло к концу. Доктор Трой доставил меня домой на своем зеленом “хиллмене хантере”[95]. Машину он вел посреди дороги с посольской уверенностью, вез пациента мимо домов, куда история этого пациента уже проникла и где прямо сейчас к ней пристраивался новый фрагмент: Трой исцелил его – или, в силу того, что некоторые алкали катастрофы: Кроу выправили, но с ним не все ладно. Ясное дело, неладно с ним теперь будет вовек.

Доктор вез меня домой без единого слова. Не из прихода он сам был и местным наречием, каким говорили, не произнося ничего, не владел. Рытвины в дороге считал, вероятно, сродни жизненным меланхолиям: в каждую въезжал и затем выбирался, и прострелы боли у меня в запястьях и вплоть до плеч напоминали мне, что я представляю собою не одну лишь пылкую суть. День вновь выдался ослепительный, небеса – той же синевы, в какую нет сил поверить, но коя, как и любое затянувшееся чудо, уже смещалась в фахских беседах из середины к окраинам. Однако для меня, повернутого к окну и смотревшего сквозь отражение собственного лица, пейзаж облекся новым блеском. Пусть желал бы я подтвердить подлинность своей персоны и неповторимость собственного сердца своим нет, для меня все было иначе, правда состоит в том, что все мы рано или поздно подтверждаем живучесть клише. А потому да, казалось, трава за ту ночь действительно стала зеленее, птицы – живее, а дрок усыпало искрами. Даже присвоенные камышовые заросли Слаттери смотрелись пасторально, если можно отдавать этому должное.

Мы проехали мимо Томми Лери, ведшего двух лошадей, мы гнали перед собою в поспешной тревожной трусце рыхлое стадо Куссена, обычно пасшееся по канавам, но стоило им свернуть в открытые слева ворота на луг Туоми, как приваливало им счастье. Миновали мы Хайеса и Хануэя, увидели, как бригада электриков на Дивном поле у Нотона обсуждает права на проход того, что незримо. (Позднее, когда я об этом заикнулся, Дуна сказал мне, что дед Нотона гнал потинь[96] в тамошнем форте Дивных. И из почтения, и в порядке арендной платы он всегда предлагал дивным[97] первый стакан. Поначалу просто выплескивал потинь посреди форта, но дело пошло вкривь, а следом еще более вкось, пока мой дед, сказал мой дед, не объяснил ему, что он выплескивает потинь дивным в лицо. Налил стакан и оставил его на земле. Не было дня, чтоб не оказывался стакан не опорожненным, сказал Дуна, и удача к Нотону вернулась. Чистая правда, так-то, сказал он.) Доктор принимал и возвращал кивки, однако сам пребывал в безмолвной дали и не сказал ничего, пока не вкатились мы во двор к моим прародителям, и тут он повернулся ко мне, втянул носом с усов дополнительной влиятельности и наказал:

– Стариков не тревожь. У тебя все хорошо.

Дуна вышел встретить нас.

– Ну дела!

Суся же, сложив на груди руки, наблюдала с порога.

– У меня все хорошо.

– Спасибо, Доктор. Не зайдете ли на огонек? – спросил Дуна.

Доктор Трой вскинул ладонь, озарился печальной улыбкой, вернулся к машине и уехал, впервые подняв на той дороге шлейф пыли, достойный колесницы.

– Заходи. Заходи давай, – поторопила Суся, будто меня могло вновь оглоушить на солнце.

Она глядела на меня, распахнув глаза и слегка робея, – так, вероятно, вела себя сестра Лазаря. Посторонилась, пропуская меня в дом, двумя пальцами спрыснула меня святой водой и двинулась, опережая Дуну, поближе ко мне и уже сочиняя на вечер следующую эпистолу в Керри.