«7 мая 2001 года молодежь страны, олимпийские чемпионы, ученые, артисты, все лучшие люди России, идущие вместе с президентом, встречаются на Васильевском спуске. Приходи и ты поздравить своего президента. Вступай в молодежную сборную России!»
Сборная команда отработала на совесть и разъехалась нести любовь в массы…
Потуги эти отчасти напоминали восхождение «дорогого Никиты Сергеевича». Того тоже принялись накачивать рьяно. И качали до выхода на пенсию (не по своей, правда, воле).
Я тут отыскал пару речей, с которыми его соратнички выступали на 70-летии — за полгода до того, как турнули с поста.
Леонид Ильич тогда едва сдерживал слезы:
«Мы считаем, наш дорогой друг, что Вами прожита только половина жизни. Желаем Вам жить еще по меньшей мере столько же и столь же блистательно и плодотворно». Затем вручил Никите четвертую Звезду Героя и расцеловал взасос.
Другой соратник — Анастас Микоян, как истинно восточный человек, выдал более цветистую речь:
«Дорогие друзья! Мы сегодня собрались здесь, в стенах древнего Кремля, чтобы воздать должное Никите Сергеевичу Хрущеву в связи с его семидесятилетием. Мы сегодня отмечаем юбилей человека среднего возраста, находящегося в расцвете своих сил и способностей. Мы счастливы работать рука об руку с Вами и брать с Вас пример ленинского подхода к решению вопросов. От всей души желаем Вам доброго здоровья, много лет жизни и новых успехов в Вашей огромной и чудесной деятельности».
Какая любовь была! А хватило всего на полгода…
Видишь, опять пригодились газетки. Порылся, нашел цитатки аж из 1964-го. Мы с тобой в тот славный год вышагивали по плацу. Не забыл? Мне до сих пор иногда снится. Помнишь старшину Халяву? Я такого старшину в своем «Кухтике» вывел — под той же фамилией.
Был, кстати, тогда один эпизод, касающийся Никиты Сергеевича. Ты мог бы принять в нем участие, но твой взвод тогда на стрельбы угнали.
А дело было так.
В тот день, когда взводик твой отправился на полигон, Халява вызывал к себе в кабинет троих сержантов — Макарова, Краснова, меня — и сообщил печальную новость. «Тут, стало быть, такое дело, — говорит. — Тут в клубе помощница библиотекарши руку сломала. Упала, стало быть, с лестницы…»
Мы выслушали эту скорбную весть, но как реагировать, было не совсем понятно. На всякий случай все слегка пригорюнились.
«Упала она, значит, — повторил Халява. — Теперь дома сидит. А работать, получается, некому. — Потом откашлялся и перешел к главному. — И вот, стало быть, велено кого-то из вас туда послать, чтобы заменить, пока не поправится… Вы тут как насчет книжек?..» И с большим недоверием, помню, глянул на этих библиотекарей.
Мы же, поначалу смешавшись, быстро просекли выгоды. Большого ума тут не требовалось. Расклад простой: вот — осточертевшие пушки, танки, грохот, мазут, а вот — чистенькая библиотечка. Храм, извиняюсь, культуры — ни стрельб, ни ветоши, ни грязи.
Все трое сержантиков вытянулись и постарались сделать умные лица. Я впервые тогда пожалел, что у меня нет очков.
Халява снова тоскливо оглядел троих молодцев. Было заметно, что у него есть определенные сомнения по части наших умственных способностей. Но кого-то выбирать было надо, и он, вздохнув, ткнул пальцем в грудь ближайшего к нему сержанта.
Ближайшим оказался тот, кто пишет сейчас тебе это письмо…
Всё! Быстро меняем гимнастерочку на мундир, надраиваем сапожки, шагаем в клуб.
А было это как раз четырнадцатого октября — когда в Кремле спихнули Никиту. Но никто из нас об этом еще не знал.
И вот представь: шагает наш сержантик по дорожке в сторону клуба, открывает дверь и видит такую сцену. Прямо напротив входа стоит шаткая стремянка. На той стремянке балансирует человек в кителе без погон. Его ты наверняка помнишь — тот самый завклубом, что служил когда-то не то полковником, не то подполковником-особистом. Мутный был человечек, мы стороной обходили.
Стоит, значит, этот бывший полковник, весь красный от натуги, держится одной рукой за стену, а другой пытается снять со стены портрет Главного Начальника партии Н.С. Хрущева. Пыхтит, старается, но без успеха. Крепко, видать, приделали.