– Пиджак? Ах, да-да, – поморщился Сыромуков. Он забрал кошелек, а пиджак закладно оставил на вешалке и, когда шел по коридору к бару, почувствовал, что сердце бьется в завышенном ритме, лицо азартно горит, а рубашка под мышками вульгарно взмокла. Так позорно продуть! Два на восемь…
– Ну и что тут такого! – вслух сказал он, неизвестно кого ободряя – старика маркера или себя.
Бармен поздоровался с ним по-приятельски радушно и спросил: «Что будем?» Сыромуков сказал. Пиво в самом деле было пильзенское, в небольших элегантных бутылках. Их понадобилось завернуть, чтоб не нести в открытую, и бармен умело сделал из «Правды» квадратный пакет.
– Послушайте, есть один небольшой принципиальный вопрос к вам, – сказал он, склоняясь к стойке. Сыромуков не без душевной заусеницы – это, оказывается, так и не прошло – увидел на лацкане его заграничной куртки под распахнувшимся халатом лазурный ромб университетского значка. – Скажите, как по-вашему, кто такие хиппи?
Сыромукову показалось, что на психику бармена что-то там немного давило, – он мог, например, вызвать у какого-нибудь солидного курортника с таким же значком публично-благородное негодование по поводу недостойного приложения знаний, бесплатно полученных им от государства и так далее. Вполне мог. Но тогда было непонятно, какого черта он афишировал свое образование, нося в баре значок и не застегивая полы халата! Он явно нуждался в подпорке похиленной амбиции, но поддерживать его какими-то там аналогиями Сыромуков не собирался.
– Хиппи? Это, кажется, американские или английские парни с проснувшейся совестью, – многозначительно сказал он.
– Которые возмутились действительностью, да?!
Бармена почему-то устраивал полученный ответ, уж слишком пылко он обрадовался ему, и Сыромуков дал попятный ход.
– Возможно, – сказал он, – но дело в том, что они не знают, как и в какую сторону им плыть от этой действительности, вот в чем беда.
– А зачем плыть самому, когда тебя буксируют другие?
– Ну, это уже зависит от предпочтения одного способа плавания другому. Кто-то любит водные лыжи, кто-то кроль, а кто-то брасс.
– Но вы забыли еще один английский способ. Называется оверарм. Это когда плывешь на боку.
– Ну-ну, – усмехнулся Сыромуков. – До свидания.
– Всего хорошего, дорогой! – нахально сказал бармен.
Старик маркер ждал стоя, прислонясь спиной к подоконнику, где лежали апельсины, но не на прежнем месте, а прибранно в уголок. Сыромуков осторожно передал ему пакет и сказал, что пиво свежее, хотя сам не знал, так ли это. Старик сбил о кромку подоконника жестяные пробки с обеих бутылок. Сыромуков напомнил, что не пьет пива.
– Как хочешь, – отрывисто сказал старик. Он без передыха выпил из горлышка всю бутылку и проясненно-средоточенно воззрился на Сыромукова, едва ли замечая его, – где-то отсутствовал.
– Хорошо? – тихо спросил Сыромуков.
– Ох! А ты чо? В самом деле не пьешь?
– Не могу. Сердце. Закусите апельсином, будет еще лучше.
К Сыромукову снова возвращалось то первоначальное состояние здесь, когда он не ощущал потребности в самоотчете за происходящее, но было отчего-то грустно и не хотелось оставлять старика одного.
– У меня плитки шоколада есть, хотите? – вспомнил он. Старик не ответил и посмотрел на него мутно и гневно – опьянел на взыгравшем вчерашнем хмеле.
– Ты чо, думаешь, я маркер и больше ничего, да? – крикнул он. – Хрен в сумку! Я тайный сыщик, вот кто!
– Да ладно, – сказал Сыромуков, – вы лучше съешьте вон апельсин. Будет еще лучше. Увидите.
– Махал я твой апельсин! Не веришь про сыщика?
– Да верю, верю, старинарь. Я тоже сыщик. Такой же. Тайный.
– Нет, не веришь!
Он быстро пьянел, и лицо у него стало обиженное и мстительное, – наверно, сознавал сам, что с «сыщиком» вышло плохо, недоказательно, а вот деревяшка была, и была при нем, явной, всегда и у всех на виду…
В столовую попадать было еще рано, и казалось заманчивым, если бы не бармен, выпить рюмки две коньяку, чтобы застопорить вертящуюся в мозгу пластинку с бессмысленным напевом «туторки-муторки, туторки-матуторки», а после этого попытаться убедить себя, что нельзя рассматривать отдельные вещи и события в отрыве от общей оси мира, что при жизни вообще никто и никогда не был счастливым, что ногу старик не обязательно мог потерять на войне, совсем не обязательно. Это во-первых. А во-вторых, он ведь сам сказал… как это? Ну, что на обухе рожь не молотят, а из мякины кружев не плетут. Вот именно. Так что все закономерно, все правильно… И поэтому, может быть, хватило бы даже одной рюмки, если бы не бармен, – видеться с ним в эту минуту не хотелось.
После обеда Сыромуков пошел на почту и там написал длинное родительское письмо Денису, в котором сообщал под конец, что тут, в Кисловодске, по-прежнему дует ветер и хлещет дождь.
