– Я дам немного, – сказал он, наклоняясь над зипуном, а я засунул горло бутылки в рот и стал пить молоко. Я пил и сквозь ресницы видел голубые и красные шары, а за ними, на краю той поляны, откуда я пришел сам, – Зюзю и Голуба. Они пропали одни, без шаров, когда я зажмурился, и объявились опять, как только я открыл глаза. Зюзя был в кожанке, а Голуб в зеленой гимнастерке и в переплечных ремнях. Они крались мимо нас в низину Кашары, где ухала выпь, и наганы зачем-то держали возле подбородков. Я не мог отнять ото рта бутылку и не мог крикнуть что-нибудь Момичу, – он стоял на коленях и возился с зипуном и попонкой. Может, мне надо было присесть и ничего больше не делать, – Зюзя с Голубом почти миновали наши кусты, но я подскочил к Момичу и пнул его в бок ногой. Он вскинул голову, увидел то, что я хотел, и на четвереньках рванулся к винтовке. Зюзя в это время глянул в нашу сторону и молча шарахнулся в кусты прочь от Голуба. Я услыхал, как Момич негромко и приветливо сказал: «А-а», – будто встречал гостей, которых долго ждал, и тут же Кашара взорвалась обвальным грохотом и гулом. Я тогда падал, но все же успел увидеть и услышать, как высоко подсигнул и по-бабски тонко вскрикнул Голуб, нырнув головой в куст…
Я сидел затылком к поляне и всем телом ощущал там уже знакомую мне оцепенело-непустую тишину – она всюду одинаковая, где лежит мертвый – в лесу или в хате. Момич трудно и медленно подвигался ко мне на коленях, опираясь правой рукой на винтовку, а левой загребая воздух, как воду. Я не двигался и не моргал – ждал его и слушал тишину на поляне. Он издали обхватил мою шею левой рукой, приблизил свое лицо к моему и прохрипел, глядя мне в глаза:
– Што делать теперь, а? С тобой што мне делать! Ты ж молоденец, грех мне будет… Ну?!
Видно, он хотел услыхать, что я отвечу, потому что разжал пальцы на моей шее, и я крикнул:
– А ему не грех за тетку Егоровну? Пускай теперь знает!
– Да ты как же? Стало быть, ты понарошке навел их? – страшно спросил Момич и откачнулся от меня назад.
– Ничего я не наводил! – опять прокричал я и подвинулся к нему сам. – Я чуть нашел тебя… А они сами! Пускай теперь знают!..
Далеко от нас, в стороне поля, три раза подряд чуть различимо татахнули выстрелы – Зюзя убегал и смелел. Мы сидели друг перед другом – я спиной, а Момич лицом к поляне, и я слыхал, как на ней гудели шмели. Момич долго вглядывался туда, как глядят в сутемень колодеза, когда упустят ведро, и вдруг отложил в сторону винтовку, а мне сказал, будто мы были в его хате:
– Ты б докончил молоко-то.
Бутылку я зажимал коленями; на дне там оставалось еще глотка два. Момич проследил, пока я допил молоко, и опять заглянул через меня на поляну.
– Вот оно и вышло – белый к обеду, а черный под обух! – проговорил он непонятное мне и встал. – Этот-то… Зюзя видел нас?
– А то нет! – сказал я и тоже встал.
Момич оглядел Кашару, небо, потом свои ноги. Наверно, он что-то забыл и хотел вспомнить, потому что дважды хлопнул себя ладонью по лбу и дважды охнул как от боли.
– Ты про что, дядь Мось? Может, я знаю? – спросил я.
Он тряхнул головой и поднял зипун и винтовку.
– Пошли! Жива!
Я подбежал к кустам и схватил попонку. До Брянщины было не десять и не двадцать верст, и надо, чтоб каждый из нас нес поровну, – он зипун и винтовку, а я попонку и бутылку…
Поляну, где лежал Голуб, мы обошли стороной. Момич все время оттеснял-загораживал меня – не хотел, видно, чтоб я оглядывался на нее. Мы забирали все вниз и вниз, к болоту. Зипун Момич нес на плече, а винтовку в руках. Я тоже умостил попонку на плечи, а бутылку обернул горлом вперед. Край болота зарос багульником, ольхой и аиром, и Момич пошел тут впереди, а я сзади. Он шел, пригнувшись, раздвигая заросли штыком, и я тоже пригинался как он, не ниже и не выше.
– Ну все! – неожиданно сказал Момич и остановился. – Тут мы должны расчалиться. Мне, вишь, влево надо, – показал он на болото. Там шелестел камыш, скрипели коростели и ухала выпь. Я выше колен подвернул портки и взглянул на Момича.
– Тебе со мной не сутерпь будет, Александр! – глухо сказал он и стал ко мне боком. – Моей бедой ты сыт не будешь… Уходи один. Зараз прямо. В город какой-нибудь подавайся…
Я стоял, молчал и плакал, потом передал ему попонку, а бутылку оставил зачем-то себе.
– Ну… прощевай, – клекотным шепотом сказал Момич. – Не помни лиха. Быль-небыль, а след наш тут все одно когда-нибудь заглохнет…
Я не скоро выбрался из Кашары и пошел на север. Рожь выметывалась в колос и была выше меня, потому что я шел пригнувшись. Солнце било мне в спину. Оно сияло с той стороны, где осталась Камышинка – черное горе мое, светлая радость моя!..
Наш батальон отступал из-под Белостока на Минск. Когда небо очищалось от «юнкерсов» и мы вылезали из кустов и лощинок, капитан Благов шел в хвост роты к моему взводу и кричал-спрашивал, чтоб слыхали все:
– Как они, дела, лейтенант, так-перетак-разэтак их!
