— Поехали! — ободрил лошадей Селифан, и мы тронулись.
Лошади бежали споро, втянувшись в ритм, я посматривал по сторонам, а Мустафа с Селифаном на козлах изображали Нерушимый Союз Армии и Труда: воинственный турок и добродушный славянин.
Мило.
И колокольцы звенели ладно, три колокольца, купленные в валдайской лавке, как уверял Селифан, лучше и не найти. Пришлось изготовить бумагу, разрешение на проезд с колокольцами по тракту. На всякий случай. С подписями людей известных. Хотя строгости закона, как водится, сглаживаются их неисполнением: никто нас пока не останавливал и не спрашивал, по какому праву частное лицо повесило целых три колокольчика. Может, вид Мустафы отбивал подобные желания, может, просто мы нравились дорожным властям, такие красивые, в такой ладой коляске, с такими славными лошадками. Особенно статен Чемберлен.
Колокольцы весело звенят, высоко в небе летают стрижи, благодать.
Селифан обернулся.
— Дозволь спеть, барин, душа просит.
— Попробуй.
Селифан запел. И я наконец-то понял, почему барыня рассталась с таким замечательным кучером. Нет, пел он громко, не отнять, но это лишь усугубляло страдания слушателей.
горланил Селифан.
А Мустафа — Мустафа! — подпевал:
Однако…
Придется, видно, заняться модификацией личности. Добавить Селифану голоса и слуха.
Последнее время я неохотно прибегаю к модификации. Если в одном месте прибудет, в другом непременно убудет, сказал великий натуралист. Так оно и есть. Прибавишь исполнительности — убавится инициатива. Прибавишь преданности — убавится смекалка. Главное, заранее не скажешь, что именно убавится. Поэтому работать нужно неспешно, по чуть-чуть.
Но тут мошка залетела Селифану в рот, тот закашлялся, долго оплевывался, и потом уже рта не раскрывал. Природная саморегуляция на марше!
Миновав Будово, мы покинули тракт, свернув налево. Мест этих Селифан не знал, но у меня была карта, начертанная опытной рукой, да и мужички здесь смирные и приветливые, охотно отвечают на расспросы: до Перовки десять верст, восемь, пять…
Места вокруг спокойны, никаких лесов, нивы и пажити. А разбойство без леса для тверского мужичка невообразимо. В поле? Нет, как можно — в поле?
Однако мой «кольт» под рукою, в специальном кармане коляски. Всегда там наготове, в пути. Мой револьвер быстр. Тем более что он лучше оригинала, я не паладин аутентичности. Пять патронов. Вряд ли разбойников, случись таковые, будет больше.
А если и будет, то Мустафа не зря нарек свою саблю «молнией».
Нет, здесь можно без опаски.
Вот уже и барский дом: каменный, два этажа, флюгер с двухвостым львом, колонны и портик. Рощица с непременной беседкой, под навесом мраморная статуя в древнегреческом стиле, неподалеку пруд, всё, как и должно быть у рачительного помещика, владельца трех сотен душ.
И никаких ворот — потому, что нет забора. Его роль выполняет терновник, некогда посаженный строго по линии, но теперь принявший команду «вольно». Хорошо хоть, не «разойдись!»
Мы въехали. Селифан остановил коляску у портика.
Только я ступил на землю, как ко мне подбежал казачок:
— Как прикажете доложить?
— Барон Магель.
Казачок просиял:
— Барин каждый день вас ждет, господин барон. С утра в окошко смотрит на дорогу. Проходите, проходите скорее!
Но барин, действительный статский советник Алексей Алексеевич Перовский, уже сбежал вниз.
Мы обнялись. Алексей даже прослезился.
— Сколько лет, сколько зим!
— Изрядно, друг мой, изрядно.
Да, со времени дела под Кульмом, где мои ребята пришли на помощь ребятам Перовского, прошло двадцать с лишним лет.
— Ты, я вижу, почти не меняешься, — сказал Алексей.
— Почти, — согласился я.
— А я, вот видишь… — вздохнул Перовский.
Я отступил на шаг, оглядел.
— Вижу, заматерел. В генералы вышел, превосходительством стал.
— Что превосходительство, это пустое, — но видно было, что Алексею приятно. — Ладно, ты прибыл как раз к обеду, за обедом и поговорим.
Обед нам накрыли в яблоневом саду. Присутствовали я, Алексей Алексеевич и Алексей Константинович, племянник Перовского, юноша осьмнадцати лет, до чрезвычайности похожий на дядю в молодости.
— Сестрица моя сейчас в нашем черниговском имении, — пояснил Перовский, — племянник же готовится к службе в столице.
— Служба — это хорошо. Служите, молодой человек, служите! Нашему отечеству чрезвычайно нужны умные, честные и энергичные люди!
— У нас немало таких людей, господин барон, — ответил юноша.
— Немало. Но порознь. Бывает умный, но ленивый. Бывает честный, но недалекого ума. А вот чтобы в одном человеке сошлись все три качества — это редкость, и нужно эту редкость употребить к пользе для России. А за Россией не пропадет, служите, как ваш дядя — и тоже выйдете в генералы, — сказал я с пафосом.
