Я не очень-то верил во все эти рассказы, хотя и любил Рыбака по-детски искренне. Но однажды я увидел Рыбака в Первомайской колонне демонстрантов. Кроме него там были ещё лошади: и моложе, и стройнее, и красивее, и… Но Рыбак приковал всё моё внимание, остального я просто не замечал. Шерсть на нашем любимце лоснилась, грива и хвост украшены цветными шелковыми лентами. А, главное, на груди на красном бархатном фартуке-нагруднике красовались две медали. Они переливались и сверкали на ярком весеннем солнце. Одна, я её не рассмотрел, из белого металла с непонятным изображением. Сколько я теперь ни силюсь, не могу восстановить в своём воображении её вид. Зато другую я запомнил навсегда: с профилем И.В.Сталина и с чёрно-оранжевой лентой. Рыбак – герой! Даже орден на груди моего отца не мог сравниться с этими медалями! Я ликовал: Рыбак – герой! Наш любимый конь – герой труда!!! Рыбак на демонстрации в одном ряду с нашими заслуженными горожанами! В этот первомайский день я поверил всем рассказам о Рыбаке, какими бы неправдоподобными они ни были.
Шли годы. Мы росли, а Рыбак старел, дряхлел. Настало время, что он не мог уже и обеды возить в школу. Мальчишки иногда его навещали, ласкали и разговаривали со старым конём. Он стоял в своём стойле, смотрел на нас большими мутными и грустными глазами и лишь изредка кивал своей огромной головой.
Ребята оставались в конюшне, смотрели других лошадей. А я выходил во двор. Полупьяный старый конюх, задав корм лошадям, садился со мной на телегу и рассказывал. Рассказывал о своей нелёгкой жизни, о лошадях и, конечно же, о Рыбаке.
– Понимаешь, – говорил мне, – сынок, утром выводим своих коней запрягать, а Рыбак в стойле. У него почётное место. На пенсии он, заслуженно отдыхает. Но нет же! Ржёт, аж в груди у него клокочет. Вырвется из стойла, он же не привязанный стоит, бредёт к телеге, становится меж оглобель и ждёт. С места его не сдвинешь, пока не запряжёшь, и не пройдёт он, волоча телегу, пару кругов вокруг конюшни. Только тогда распряжённый сам уходит в своё стойло. Стоит и прямо плачет. Сил у него нет, а работать хочет. Не может он не работать. Он конь рабочий. Вот такие и люди есть. – Рассказывает старый конюх, достав из бездонного кармана плаща-балахона перочинный ножик, которым тщательно и аккуратно начинает обивать сургуч с горлышка очередной бутылки «Московской», – Помрёт скоро Рыбак, – заканчивает старик, вдруг, часто-часто заморгав, отворачивается и смотрит высоко вдаль, куда-то за реку, за лес, за горизонт.
А через некоторое время среди вездесущих мальчишек пошёл слух: Рыбак умер. И другой, нелепый и жестокий: продали Рыбака татарам на колбасу. Но вторую сплетню сразу же отвергли: такого не может быть никогда, потому что такого быть не может. Говорили, что умер Рыбак после очередного круга, протащив свою телегу по двору. Пришёл в своё стойло и умер. Умер на своём трудовом посту.
Говорили, и даже находились очевидцы и участники, что Рыбака на пароме старый конюх перевёз на другой берег реки и похоронил его на лугу у леса. Говорили, что на его могиле поставили памятник с красной звездой и надписью: «Рыбак. 1940—197_». Говорили, и даже находились свидетели, что за могилой ухаживают все рабочие конюшни и жители близлежащего посёлка. А старый конюх уволился на пенсию, и никто не знает, где он сейчас.
Я приходил один, без ребят, на берег реки у конюшни. Поднимался на самый высокий бугор и всматривался в даль другого берега. Луг просматривался до опушки леса. Но памятника я не увидел. Но мне так хотелось, чтобы он там был – памятник коню-герою труда. Просто я его не нашёл. А он есть… Со звездой…
Простому русскому мужику, русскому Богатырю —
Виктору – победителю посвящаю
Сегодня ночевать домой Витя не пошёл. Валенки сырые, Руки-ноги уже не шевелятся. А поесть и дома нет ничего. Сторож дед Тихон напоил Витю малиновым чаем, накрыл старой войлочной попоной и что-то долго-долго бурчал: то ли учил молодёжь, то ли жалел её, а быть может что-то вспоминал.
Латаные-перелатаные валенки долго оттаивали, лёд долго не сдавался, но всё-таки тепло печки-буржуйки победило ледяные сосульки и снег. Через некоторое время пар тонкой струйкой стал подниматься от валенок к дощатому потолку сторожки, теряясь в темноте. Витя сомкнул глаза: к утру обувка будет сухой, дед Тихон досушит, а где надо подлатает. Он хоть и бурчит, но жалеет мальчишек, которых война из школы загнала в конюшни, на фермы, в поля.
Сон мгновенно всем мальчишеским организмом. Витя впал в бездонную пропасть, блаженно паря над землёй, над временем, над всей Вселенной. И он ещё сильнее зажмурил глаза, чтобы дольше не просыпаться, продлить до вечности сладостное блаженство сна.
– Мама, мам, папа пришёл, – вбежал в дом Витя.
– Умывайтесь с отцом, сейчас стол накрою, ужинать будем.
