Володя сделал вдох, разом заполнив всю жизненную емкость своих незаурядных легких, и ощутил небывалое счастье. А может, как раз бывалое. Он закрыл глаза.
Каждого поэта осеняет по-своему. С Володей это происходило так: начинала кружиться голова и появлялась потребность зажмуриться. Он и зажмурился.
Возникла темнота, в правом углу которой продолжало сочиться сквозь спираль радиобашни солнце... И вот необычайная картина посетила воображение Володи Горохова: он оторвался от травяного бобрика и, оставив недоуменные сапоги у подножия стога, полетел, привольно раскинув руки, простерши босые ноги и расслабленно шевеля всеми двадцатью пальцами. Летел он не высоко и не низко, как городская птица. Сквер проплыл под ним, крутой берег с трамплином, река, пустые трибуны Лужников, виадуки, крыши, темные провалы улиц. Но вот его взмыло круто вверх, и Москва кругом пошла под ним, разворачивая магистрали, площади, виражи эстакад, лекалом летящие набережные, острые башни, и все выше, выше, в облака, в слепящее солнце...
На самом деле он, конечно, стоял, где стоял, с плотно сомкнутыми веками. Рука вытянула из кармана гимнастерки сложенную пополам школьную тетрадку и карандаш. Не открывая глаз, на память перелистал тетрадку до свободного листа. Мелькнули столбики строк. Пытливый ум сразу бы сообразил, что эти столбики являются Володиными стихотворениями, сочиненными в свободное от солдатских обязанностей время.
Он открыл глаза и сел на траву. Начал медленно выводить слова в заветной тетрадке. Жаль, не видел его в этот момент Михаил Васильевич Ломоносов, стоящий по другую сторону здания, а то непременно бы сказал: «Может, вот уж точно может российская земля рождать собственных Невтонов и Платонов!»
Первым делом надо было закомпостировать билет на вечерний поезд. Метро долго мотало Володю под землей, сделав его временным участником великого московского утреннего пика, пока наконец не вывезло на площадь Белорусского вокзала, к троллейбусной остановке, табачным, газетным и галантерейным киоскам, сатураторной тележке, торговке пирожками и к очереди за апельсинами.
Он набрал шифр, взялся за рукоять, и дверца ячейки послушно открылась.
— Вот память! — засмеялся Володя. Вчера, когда он приехал сюда с другого вокзала и спрятал в этой ячейке свой чемоданчик, заполненный всякой ерундой, была, при всей ничтожной ценности чемодана, беспокойная мысль: а вдруг забудется? Потому и число выбрал такое, которое вспомнить легко.
Запихнул пакеты с апельсинами, затворил, набрал то же число. Порядок!
— Молодой человек!
На выходе из подземелья камеры хранения Володю остановил пожилой товарищ в форменной одежде железнодорожника, с малиновой повязкой на рукаве.
— Вы набрали номер тысяча девятьсот пятьдесят семь.
— А как вы догадались? — растерялся Володя.
— Чего догадываться, все вы год рождения набираете. Если бы только я это знал, горя бы не было. Иди, набери другое.
— А что набрать?
— Молодой парень, а голова уже не работает... Эх, солдат. У тебя номер обуви какой?
— Сорок второй.
— А ворот?
— На гражданке, кажется, тридцать восьмой был.
— Вот, иди, набери сорок два тридцать восемь.
— Спасибо.
Володя вернулся к камере, набрал, подумав, тридцать восемь сорок два.
— Девушка! — услышал он сердитый оклик дежурного.— Подойдите сюда. Вы набрали номер тысяча девятьсот шестьдесят — год своего рождения.
— Нет,— пролепетала девчонка, глаза ее округлились от страха,— Тысяча девятьсот шестьдесят один. А что, нельзя?
— Можно,— усмехнулся дежурный.— Тебе можно, и другому можно. Такая молодая, а голова уже не работает... Номер обуви у тебя какой?
— Тридцать шесть.
— А ворот?
— Не знаю.
Дежурный измерил взглядом ее тощую шею:
— Тридцать пять. Иди, набери тридцать шесть тридцать пять.
— Спасибо!
Девчонка бегом полетела в глубь подземелья.
Дежурный очень понравился Володе. Чувствовалось, что его свободно можно спросить о чем угодно.
— Случайно не знаете, где тут в Москве Союз писателей? — спросил Володя.
И верно, дежурный ничуть не удивился такому вопросу. Спокойно ответил:
— Понятия не имею. В справочном спроси. Как выйдешь наверх, в зал, налево. Тебе зачем к писателям?
— Стихи показать.
Вот тут дежурный немного удивился.
Он смотрел вслед солдату и бормотал:
— Скажи пожалуйста... Поэт. А голова уже не работает... Папаша! — окликнул он.— Идите сюда. Вы набрали номер... номер тысяча девятьсот четырнадцать.
— Тысяча девятьсот шестнадцать,— дрогнувшим голосом уточнил ошалевший «папаша».
Володя выдрался из толпы, окружавшей кассы, сунул билет в карман, утер распаренное лицо и вышел на площадь. Круглые висячие часы показывали без четверти десять. За сатураторной тележкой по-прежнему торговал усатый дядя в белом переднике.
— Отслужил? — спросил он, принимая мелочь и протягивая стакан.
Володя кивнул, поднес стакан к губам, при этом голова его запрокинулась и взгляд уперся в циферблат часов. Стрелки были неподвижны. Володя замер в терпеливом ожидании.
— Отслужил, спрашиваю?
Володя снова молча кивнул.
