— Нет, Алексей Николаевич, как Вы и предупреждали, озаботился в первую голову своим окладом жалования… так что должность военного министра замещать пришлось тоже мне. Надеюсь, временно.
— Если Вы про меня подумали, то ошиблись. Я всего лишь промышленник. Но, поскольку идёт война, я бы предпочёл сначала поговорить на военную тему.
— Вячеслав Константинович так и сказал. Ну что же, рад, рад что Вы ситуацию видите верно. Господин Безобразов говорил, что у вас есть какой-то особый план на эту войну, так? А то, откровенно говоря, положение наших войск в Квантунской области не из лучших. Евгений Иванович сообщал, что Ваша помощь уже видится как неоценимая, но мне думается, что есть у Вас намерения к более существенным деяниям…
— Царь успел взять кредит у французов?
— Да, сейчас у нас есть изрядные средства. Французских кредитов получено на триста миллионов, и до двухсот можно взять с прочих статей бюджета. Мне сообщили, что у Вас есть с десяток мониторов, мы готовы их выкупить немедленно…
— Это не требуется, и вообще французский кредит пока лучше вообще не трогать. Кредит — это дело ведь такое: берешь чужие деньги, и на время, а отдаешь свои и навсегда, — поделился я известной (похоже, пока лишь мне одному) сентенцией. — После войны выкупите. А сейчас, как Вам вероятно уже сказали, меня интересует лишь один вопрос…
— Нового Берлина не будет, это я вам могу обещать!
— Ну и отлично. Я, как уже говорил, вообще человек не военный, но вот полковник Юрьев, который командует береговой обороной Сахалина, тактик весьма неплохой. Что же касается стратегии, то тут все просто. Нужно всего лишь сделать так, чтобы противнику война стала невыгодной — и полковник Юрьев этим займется. А помогут ему в этом благом начинании капитаны Семёнов и Курапов. Я был бы благодарен, если это будут капитаны первого ранга…
С "военным министром" мы побеседовали еще около часа. Было очень интересно разговаривать с человеком, который лично присоединил к России Дальний Восток. Но ещё после именно этого разговора я понял, почему в Болгарии имя графа Игнатьева так почитаемо. А так же понял, почему большевики предали его имя забвению…
Десятого октября десант в количестве четырехсот человек при двадцати пушках (и двадцати грузовиках) высадился в крошечной деревушке Вакка-Най на самом севере острова Йессо. А в ночь на двенадцатое — в полтора раза больший десант захватил небольшой порт Отару. В Отару, кроме собственно десанта, прибыли и полсотни рабочих — так что уже утром четырнадцатого на берегу стояли четыре танка по две тысячи кубов — для мазута. В следующую волну десанта, как раз четырнадцатого, в Отару прибыл и Семёнов — и ещё через день на горе Акайва рядом с портом встала первая крупповская пушка, а на следующий день их стало уже две. Три сотни корейцев — страшная сила…
Японцы задали вопрос "а нас-то за что?" только шестнадцатого числа — уж больно неожиданным для них стал сам факт, что на них тоже можно нападать. За это время на Йессо было переправлено уже четыре тысячи человек и двести пушек. И вдвое больше минометов.
На острове все японские войска были представлены лишь резервным полком, стоящим в городе Асашикава, причем настолько резервным, что пушек у них было две. Дульнозарядных и вообще бронзовых. А солдаты носили винтовки Мурата, совсем старые, однозарядные. Собственно, именно этот полк и был направлен, чтобы "уничтожить десант". Им бы сначала поинтересоваться размером этого десанта…
Один батальон (направленный "на освобождение Севера") был просто расстрелян из минометов на подходе к городку Сибецу (уже в ста шестидесяти верстах от Вакка-Наи) двадцатого октября, а два других потихоньку расстреливались уже из пушек в Саппоро.
Десант из Отару подошел к Саппоро на шесть километров — и, установив там четыре батареи, стал потихоньку стрелять по городу. Один снаряд каждые пять минут. Каждый следующий снаряд — метров на тридцать-пятьдесят ближе к городу. Двадцать четыре часа в сутки. Двадцать второго октября такой же режим был установлен и для Асашикавы. А двадцать третьего — для самого южного города острова — порта Хакодате. Я начал "тотальную войну".
Евгений Иванович Алексеев выглядел очень спокойно — но все присутствующие на совещании офицеры и генералы понимали, что командующий едва сдерживает гнев. И чувства его большинство из них полностью разделяли — но, как и Алексеев, понимали: ничего поделать уже нельзя. Можно было бы просто поколотить этого самоуверенного шпака, но даже такой исход совещания не принес бы даже морального удовлетворения армейским чинам.
А шпак тем временем продолжал:
