И у меня, и у «лунных» мальчиков со слухом все было в порядке. Все мы поняли правду в ту самую секунду, как Граса открыла рот и запела, – с ней рода стала лучше. Смех громче, шутки непринужденней, мы заиграли слаженнее, наши песни зазвучали по-новому. И неважно, что Граса – девушка, что она болтала без умолку, плохо играла в карты, стреляла сигареты и никому слова не давала вставить. Важен был ее чудесный голос, а еще важнее – что она умела заставить полюбить себя. И ее все любили.
Так что «лунные» мальчики приняли ее пение – и мое тоже. Граса не разрушила роду. Винисиус продолжал петь, остальные – играть. Мы делили всеобщее внимание и музыку, так продолжалось несколько недель, пока Граса как-то ночью, усевшись на свой стул, не спросила:
– Почему мы поем ту же скукоту, что и весь район? Все равно что каждый день есть одни только бобы с рисом.
– Любишь сосисочки? – Худышка ухмыльнулся.
Буниту захихикал. Граса закатила глаза:
– Я люблю разнообразие. И не я одна.
– Мы играем классику, – сказал Винисиус. – Если ты не знаешь этих песен, то что ты вообще знаешь?
– Мы их вызубрили вдоль и поперек, – ответила Граса. – Нам нужна своя собственная классика.
– А правда, – заметил Маленький Ноэль. – На других родах сочиняют же собственные мелодии.
Худышка кивнул Винисиусу:
– Вы ведь с Дор что-то набросали несколько недель назад.
– Ты же храпел без задних ног!
– И меня разбудила мелодия. – Худышка улыбнулся.
– Эти двое написали уже целую кучу песен – и никому не показывают, – сказала Граса. – Эгоисты.
Винисиус воззрился на меня так, будто я только что уличила его в преступлении. Я сердито зыркнула на него в ответ и объяснила:
– Я рассказывала Грасе, что мы днем пишем песни. Необязательно разводить таинственность.
– Ты пишешь песни
– А тебя что-то смущает? – спросила я.
Граса улыбнулась и подалась вперед, словно в кинозале.
Банан повернулся к Винисиусу.
– Мы позволили им петь, а теперь позволим и песни писать?
Винисиус молчал. У меня сжались кулаки.
– Тебе-то что? – огрызнулась я. – Песни есть песни.
– Давайте послушаем что-нибудь! – предложил Худышка.
– Ну, ребята… – Банан покачал головой. – Вот провалимся мы в какую-нибудь скользкую дыру.
– По мне, нет ничего лучше, – заявил Худышка.
Граса взвыла от смеха.
– Смейтесь, смейтесь, – сказал Банан. – На карнавале над нами будет смеяться вся Лапа, а вот нам будет не до смеха.
– К черту Лапу! – воскликнул Винисиус. – Если песня хороша, то какая разница, кто ее написал?
Размер самбы – две четверти. Я сделала это открытие много лет спустя, в Нью-Йорке, когда какие-то лабухи из Союза музыкантов Нью-Йорка пошутили, что смогут сыграть хоть самбу, хоть румбу, хоть ча-ча-ча, все они на слух американцев звучат одинаково. Но когда эти нью-йоркские музыканты услышали «Голубую Луну», то поняли, что слух их подвел.
– Это точно две четверти? – спросил один из этих свинговых музыкантов после первой репетиции. – Кроме барабана есть еще ударные, из-за которых музыка кажется быстрее, как будто восьмыми, верно?
Винисиус кивнул.
– О чем он говорил? – спросила я, когда музыкант ушел.
– Ни о чем, – сказал Винисиус. – Он пытался понять, не чувствуя.
Мы никогда не говорили о музыке в терминах – четверти, восьмые, шестнадцатые… Винисиус, исправляя нас на роде, никогда не говорил про ноты или такты.
– Куика, Буниту! – кричал он. – Слушай же свою куику! Она должна умолять, а не ныть. – Или говорил, когда ребята не могли уяснить себе ритм: – Не скользит. Слишком отрывисто. Мы же не на митинг собрались. Надо, чтобы было жирно. Чтобы музыка оставалась у вас на пальцах, на губах. Надо, чтобы вы как будто скользили.
И мы понимали, что имеет в виду Винисиус. Мы слушались его. Если Худышка был шоуменом «Голубой Луны», то Винисиус – его курандейру, высшим жрецом, посредником между известным и неизвестным. И когда той ночью на роде Винисиус рассказал про наши песни, ребята и Граса затихли, предоставив нам слово.
Винисиус тронул струны гитары. Его глаза встретились с моими. Я кивнула, узнав мелодию, написанную для «Воздуха, которым ты дышишь». Я пропела первый куплет, потом второй. Послышался скрежет реку-реку, Кухня играл, уперев инструмент в колено. Маленький Ноэль вступил, выбивая ритм из тамборима стремительными ударами. Худышка забренчал на кавакинью. Потом вступили Буниту и Банан, куика и гитара, и песня обрела глубину, насыщенность, печаль, которых прежде не было. Завершив последний куплет, я вернулась к первому и зашла на новый круг. Граса наблюдала за мной с таким вниманием, так жадно-сосредоточенно, что я чуть не запуталась в написанных мною же словах.
Однажды утром 1937 года, проспав всего несколько часов, я проснулась от громовых ударов в дверь. Место в кровати рядом со мной было пустым. Граса не вернулась домой. Накануне она убежала с роды на свидание, и Винисиус поссорился с ней, обвинив в неуважении. Граса лишь рассмеялась ему в лицо.
