Винисиус захохотал, словно шутки смешнее в жизни не слышал. Я хотела сунуть руки в карманы брюк – и обнаружила, что карманов нет, я все еще в костюме Евы. Я распустила дурацкие хвостики и пошла к калитке.
– Вы так веселитесь на мой счет, – сказала я. – Можете в цирке выступать с этим номером.
– Да ладно, Дор. – Винисиус догнал меня. – Давай выпьем.
Я фыркнула.
– Лучше спрыгну с Христа Искупителя.
– Я с тобой, – пообещал он. – Но вниз падать будет долго. Давай сначала выпьем по стаканчику. Противно, наверное, когда мозги разбрызгиваются.
– У тебя разбрызгиваться нечему, – буркнула я.
– Верно, – согласился Винисиус и понизил голос: – Что это за придурок, которого ты побила? Он к тебе пристает?
Я помотала головой:
– Так, один гребец из «Фламенго».
По лицу Винисиуса расползлась улыбка.
– У меня такое чувство, что на этой неделе он не будет участвовать в регате. Со сломанным пальцем как веслом орудовать?
Я не сдержала ответной улыбки.
– Всегда ненавидела этот сволочной «Фламенго».
– Ну да. Еще один способ продемонстрировать свое увлечение спортом.
Он засмеялся. Я тоже, и громче. Мы не могли остановиться. Взглянув друг на друга, мы снова заходились в хохоте. Скоро мы уже согнулись пополам, гогоча, как двое пьяниц. Из глаз лились слезы. Я ткнулась лбом Винисиусу в плечо. Коснулась лицом его шеи. От Винисиуса пахло водой после бритья и дымом. Почему мое сердце вдруг очутилось где-то в горле, почему так запульсировало в висках?
– Надо рассказать ребятам, – сказал Винисиус. – Они полюбят тебя навеки.
Послышался скрежет, Граса волокла к центру двора ржавый мусорный бак. Потом схватила с ближайшего стола спички, зажгла и бросила в бак.
Винисиус отлепился от меня.
– Что ты делаешь?
Промасленные газетные листы и тряпки в баке занялись сразу. Оранжевые языки пламени пробились над железными краями.
Граса посмотрела на меня, губы ее искривились в самодовольной улыбке. Она сунула руку себе под мышку, схватила язычок молнии и медленно потянула вниз. Трико разъехалось. Граса выпростала одну руку, потом другую, словно сбрасывая старую кожу. Костюм Евы упал к ее ногам.
В те времена эластика еще не существовало. Мы носили нижние сорочки на тончайших, как волос ангела, бретельках и панталоны, удерживаемые на талии кулиской. У Грасы сорочка была бледно-голубая, с фестончиками по подолу; изношенная ткань не скрывала изгибов тела, а на фоне пламени была и вовсе прозрачной. Соски под кисеей обозначились двумя твердыми кружками. Пупок темнел маленькой кляксой, словно на рубашку капнули водой. Бедра налились, а между ними, там, где они сходились, темнела глубокая тень.
Винисиус выдохнул.
– Что… что ты делаешь?
Граса шагнула из костюма Евы, сгребла его одной рукой и швырнула в огонь.
– Разделываюсь со всякой ерундой, – сказала она, глядя на огонь.
Винисиус оглянулся на калитку, потом опять посмотрел на Грасу. Лоб у него блестел.
– Тебя увидят ребята.
– Подумаешь. – Граса улыбалась. – На пляже девушки одеты еще меньше.
Тонкие волоски на ее руках и ногах блестели в свете пламени, отчего она казалась покрытой золотыми нитями. На ляжке темнели пять отметин – синяки овальной формы. Во мне поднялась боль. Я схватилась за живот, боясь, что меня все же ударили, что гребец пнул меня, а я не заметила.
– Ты не можешь оставаться в таком виде, – хрипло сказал Винисиус.
– Тогда дай мне свой пиджак.
Винисиус снял пиджак не сразу. Какое-то время они с Грасой молчали, глядя друг на друга, пока я не поинтересовалась, не пропустила ли я что из их разговора. Винисиус снял пиджак и набросил его Грасе на плечи. Та улыбнулась.
– Дор, не хочешь присоединиться? – спросила она, кивая на мой костюм Евы.
Я отказалась.
Граса запахнула пиджак Винисиуса.
– Если передумаешь, попроси пиджак у кого-нибудь из ребят. Этот – мой.
На следующий вечер я получила приказ от Мадам Люцифер явиться к нему. Граса хотела пойти со мной, но Люциферов посланец отрицательно покачал головой:
– Только дылда. Приказ Мадам.
Было еще рано, всего семь часов, но музыка уже лилась из патефона, девушки присаживались на бархатные диваны, болтая с первыми вечерними клиентами. Я прошла мимо них, в кабинет Люцифера. Он сидел, скрестив ноги, в своем любимом кресле; плюш на подлокотниках протерся, местами проглядывала набивка. Люцифер велел мне сесть на стул.
– Тони вас уволил. Ваша история теперь известна каждому владельцу кабаре, отсюда до Сената. Вы перед всем залом излупили парня из «Фламенго».
– Мы его не излупили. Это он побил Грасу.
Люцифер заохал, как расстроенная мамаша.
– Ты сломала ему палец у всех на глазах? Да еще в костюме? Ах, Дор, Дор. Месть и плотская любовь – две вещи, которые нельзя выносить на публику.
– Значит, я должна была позволить ему разгуливать по залу как ни в чем не бывало?
– Ты должна была прийти ко мне. – Улыбка Люцифера исчезла. – Но теперь уже поздно. Теперь мне придется поговорить с Коротышкой Тони.
Я заставила себя взглянуть Люциферу в глаза:
– Ты сделаешь так, что нас снова примут?
