В дни, когда шло уничтожение окруженной группировки и одновременно бои на внешнем обводе кольца, два полка нашей дивизии — 9-й гвардейский и 296-й были полностью задействованы на осуществлении воздушной блокады окруженных под Сталинградом фашистов. В помощь этим двум полкам из нашего полка была выделена небольшая группа летчиков, которым тоже ставилась задача перехватывать военно-транспортные самолеты гитлеровцев Ю-52, следовавшие с аэродрома Сальск.
Однажды мы взлетели с Абганерово по команде на перехват вражеских самолетов. Низкая облачность затрудняла поиск и маневрирование. Все же в районе Жутово в разрывах облаков я заметил Ю-52, который, следуя по маршруту, периодически себя обнаруживал. С близкого расстояния я дал по нему длинную прицельную очередь. Затем перед моими глазами возникла не совсем обычная картина. Во всяком случае, сколько мне ни приходилось видеть сбитых и подбитых вражеских машин — такой картины я не видел: мне казалось, что Ю-52 стал разбухать… Он неестественно раздувался на моих глазах, разрушаясь каким-то непонятным образом. Я поспешил резко отвернуть, чтобы не попасть под обломки.
В последующий период задача по воздушной блокаде окруженного противника была с нашего полка снята, и мы сосредоточили все усилия на ведении воздушной разведки, сопровождении бомбардировщиков и штурмовиков.
Шли последние дни января сорок третьего года. Наши войска методично добивали окруженную группировку Паулюса. Авиация во взаимодействии с артиллерией наносила удары по скоплениям боевой техники, по укрытиям врага, уничтожала артиллерию противника. В ушах стоял непрерывный гул. 2 февраля с утра гул усилился. Он шел со всех сторон и почти не прерывался. Огонь артиллерии перемешался, и тогда в атаку шли наши танки и пехота. В расположении гитлеровцев го там, то здесь стали появляться белые флаги. Начала стихать стрельба. Это наступала развязка.
Были отменены очередные вылеты штурмовиков и бомбардировщиков. Враг прекратил сопротивление. Тишина была необычная. То есть, вероятно, самая что ни на есть обычная, но все так от нее отвыкли, что само это ощущение стало необычным.
Впрочем, испытать это необычное состояние — тишину под Сталинградом! — в полной мере, вероятно, смогли пехотинцы, артиллеристы, танкисты, может быть — штурмовики и бомбардировщики. Мы, истребители, продолжали патрулировать и, как в обычные боевые дни, по-прежнему летали на воздушную разведку. В тот день, 2 февраля, я, возвращаясь с напарником из разведывательного полета, прошел над местом, где еще недавно опухшие от холода и голода, обезумевшие солдаты Гитлера, отвергнув условия сдачи в плен, все еще пытались сопротивляться. Этот район сверху был хорошо виден: вокруг все было покрыто нетронутым белым снегом, а в местах сопротивления гитлеровцев из-под снега торчала вырванная и перепаханная снарядами и бомбами земля с какими-то оранжевыми пятнами. Дымились развалины строений — словно только-только отзвучал здесь последний мощный залп… Но уже тянулись из оврагов очень длинные и извилистые колонны пленных.
Осенью 1942 года я не раз видел город с воздуха. Это были протянувшиеся на много километров вдоль Волги груды развалин, скопище битого кирпича и раскрошенного бетона. В воздухе постоянно висела красноватая кирпичная пыль. Через много лет, 2 февраля 1983 года, в день сорокалетия Сталинградской битвы, стоял я на площади Павших борцов, принимая участие в торжественном митинге по случаю столь знаменательной даты. В числе других участников митинга мы с космонавтом Малышевым возложили венок к монументу на площади, и когда шли с венком, я обратил внимание на тополь — он стоял как-то не на месте, особняком, не вписываясь в планировку парка. Это был тополь, переживший лето и осень сорок второго года. Каким-то чудом выжил он в сплошном потоке металла, осколков кирпича и бетона, и, глядя на него, я не мог не вспоминать осень сорок второго года.
Вечером, когда город погрузился в ранние зимние сумерки, я вышел из гостиницы «Волгоград», расположенной тут же, неподалеку, и по тихим безлюдным улицам пошел к тополю. Почему-то вспомнилось, как сорок лет назад, когда мы добивали окруженную группировку Паулюса, я вернулся с боевого задания и поспешил в штаб полка: мне необходимо было обсудить с комиссаром полка Д. Г. Кабановым срочные дела. И в тот момент, когда я говорил, я чувствовал, что Кабанов и слышит и не слышит меня — как будто он думал о чем-то другом. И вдруг он мне сказал: «Ты, командир, за делами и себя не забывай. В такие-то годы уже седеть начал!» Я ожидал чего угодно, только не этого. Седеть?! Да мне и тридцати нет! Почему-то это сообщение на меня сильно подействовало. Я не боялся быть убитым — на войне знаешь, что это может случиться. К этой мысли как-то привыкаешь. Но седина? Кабанов встал, взял зеркало, и я впервые внимательно вгляделся в свое отражение. Я вдруг отчетливо увидел, что седина с затылка подбиралась к вискам…
