Жюли Эспиноза продолжала наблюдать за мной. Можно было подумать, что она судит меня и готовится вынести приговор.
Однажды мне приснилось, что я стою на крыше, а мадам Жюли – внизу, на тротуаре, подняв глаза и ожидая моего прыжка, чтобы подхватить меня. Наконец настал момент, когда, сидя на кухне напротив нее, я закрыл лицо руками и разразился рыданиями. Потом она слушала меня до двух часов ночи под шум биде, который практически не прекращался в гостинице “Пассаж”.
– Нельзя же быть таким идиотом, – пробормотала она, когда я поделился с ней своим намерением во что бы то ни стало попасть в Польшу. – Просто не могу понять, как это тебя не взяли в армию, раз ты такой идиот.
– Меня признали негодным. У меня сердце бьется слишком сильно.
– Послушай, малыш. Мне шестьдесят лет, но иногда я чувствую себя так, как будто я жила – или пережила, если предпочитаешь, – пять тысяч лет и даже как будто я была здесь еще раньше, когда мир рождался. И потом, не забывай, как меня зовут. Эспиноза. – Она рассмеялась. – Почти как Спиноза, философ, может быть, ты слышал о нем. Я могла бы даже отбросить “Э” и называться “Спиноза”, так много я знаю.
– Почему вы мне это говорите?
– Потому что скоро дело будет так плохо, наступит такая катастрофа, что твоя болячка в ней растворится. Война будет проиграна, и во Францию придут немцы.
Я поставил свой стакан:
– Франция не может проиграть войну. Это невозможно.
Она полузакрыла глаза над своей сигаретой.
– Для французов нет невозможного, – сказала она.
Мадам Жюли встала с пекинесом под мышкой, взяла сумку с бутылочно-зеленого плюшевого кресла, вынула оттуда пачку купюр и снова села:
– Для начала возьми это. Потом будут еще.
Я смотрел на деньги на столе.
– Ну, чего ты ждешь?
– Послушайте, мадам Жюли, на это можно жить год, а мне не так уж хочется жить.
Она усмехнулась.
– Дитя хочет умереть от любви, – сказала она. – Тогда ты должен поторопиться. Потому что скоро начнут умирать со всех сторон, и не от любви, поверь мне.
Я испытывал горячую симпатию к этой женщине. Может быть, я начинал догадываться, что, говоря о “проститутке” или “сводне” с презрением, люди опускают человеческое достоинство ниже пояса, чтобы легче было забыть о низостях ума.
– Все‐таки не понимаю, почему вы мне даете эти деньги.
Она сидела передо мной в сиреневой шерстяной шали на плоской груди, со своим шлемом черных волос, глазами цыганки и длинными пальцами, которые играли маленькой золотой ящерицей, приколотой к корсажу.
– Конечно, ты не понимаешь. Поэтому я объясню. Мне нужен такой парень, как ты. Я собираю небольшую команду.
Так в феврале 1940 года, когда англичане пели: “Мы будем сушить свое белье на линии Зигфрида”[20], плакаты кричали: “Мы победим, потому что мы сильнее”, а “Прелестный уголок” звенел тостами за победу, старая сводня готовилась к немецкой оккупации. Не думаю, чтобы в то время еще кому‐нибудь пришла мысль организовать то, что позже назовут “сетью Сопротивления”. Мне было поручено установить контакты с некоторыми людьми, в том числе с неким специалистом по подделке документов, после двадцати лет тюрьмы все еще скучавшим по своему ремеслу, и мадам Жюли так убеждала меня хранить тайну, что даже сегодня я едва отваживаюсь написать их имена. Среди них был месье Дампьер, который жил один с канарейкой, – к чести гестапо, надо заметить, что канарейку они помиловали и приютили, после того как в 1942 году месье Дампьер умер от сердечного приступа во время допроса. Там был месье Пажо, позднее известный под именем Валерьен, – через два года его расстреляли вместе с двадцатью другими на холме, носящем то же имя[21]. Там был комиссар полиции Ротар, ставший руководителем сети “Альянс”, который пишет о Жюли Эспинозе в своей книге “Годы подполья”: “Этой женщине было присуще полное отсутствие иллюзий, порожденное, без сомнения, долгой практикой ее ремесла. Мне случалось воображать, как бесчестье входит к той, кто так хорошо его знает, и делает ей признания. Оно должно было шептать ей на ухо: «Скоро наступит мой час, Жюли, дорогая. Готовься». Во всяком случае, она умела убеждать, и я помог ей сформировать группу, регулярно собиравшуюся для обсуждения шагов, которые следовало предпринять: от изготовления фальшивых документов до выбора надежных мест, где мы могли бы встречаться или скрываться, когда Париж будет оккупирован, в чем она не сомневалась ни на секунды”.
Однажды после визита к аптекарю на улице Гобен, передавшему мне “лекарства”, – для кого и зачем, я узнал лишь гораздо позже, – я спросил у мадам Эспинозы:
– Вы им платите?
– Нет, мой маленький Людо. Есть вещи, которые не покупаются. – Она кинула на меня странный взгляд, печальный и жесткий. – Это будущие смертники.
Однажды я пожелал узнать также, почему, будучи так уверена, что война проиграна, и считая приход немцев неизбежным, она не пытается бежать в Швейцарию или Португалию.
– Мы об этом уже говорили, и я тебе ответила. Бегство не в моем духе. – Она усмехнулась: – Может, Фюльбияк это и имела в виду, когда говорила, что у меня “дурной тон”.
