– Обо мне здесь многое говорят, правда?
– Знаешь, я немного глуховат.
– Говорят, что я любовница фон Тиле.
– Говорят.
– Это неправда. Георг – друг моего отца. Наши семьи всегда дружили. Надо мне верить, Людо.
– Я тебе верю, но мне наплевать.
Она с жаром начала говорить о своих родителях. Благодаря Георгу они ни в чем не терпят нужды.
– Это изумительный человек. Он откровенный антифашист. Он даже спасал евреев.
– Это понятно. У него две руки.
– Что ты хочешь сказать? Что ты болтаешь?
– Это не я болтаю, а Уильям Блейк. Блейк написал об этом стихи. “Одна его рука была в крови. Другая держала факел”. Почему ты не заходишь ко мне?
– Я приду. Знаешь, мне нужно возродиться. Ты обо мне думаешь иногда?
– Я иногда о тебе не думаю. У каждого бывают минуты пустоты.
– Я чувствую себя немного потерянной. Не понимаю, где я. Я слишком много пью. Хочу забыться.
Я взял у нее из рук книгу и пролистал ее.
– Кажется, никогда еще французы столько не читали, как теперь. Знаешь, месье Жолио, владелец книжной лавки…
– Я его знаю очень хорошо, – сказала она с неожиданной горячностью. – Это мой друг. Я почти каждый день хожу к нему в лавку.
– Так вот, он говорит, что французы набрасываются на поэзию с мужеством отчаяния. Как твой отец?
– Он совсем потерял связь с действительностью. Полная атрофия восприятия. Но надежда есть. Иногда у него бывают проблески сознания. Может быть, он придет в себя.
Я не мог не испытывать некоторого восхищения перед Стасом Броницким. Этот аристократический альфонс нашел довольно необычное средство, чтобы отгородиться от низменной действительности. Жена и дочь оберегали его от всякого соприкосновения с отталкивающей исторической эпохой. Поистине избранная натура.
– Никогда не видал такого хитреца, – сказал я.
– Людо! Я тебе запрещаю…
– Прости меня. Это моя мужицкая сторона. Видно, у меня наследственная неприязнь к аристократам.
Мы сделали несколько шагов, чтобы отойти подальше от шофера.
– Знаешь, Людо, все скоро переменится. Немецкие генералы не хотят войны на два фронта. И они ненавидят Гитлера. Однажды…
– Да, я знаю эту теорию. Я уже слышал, как ее излагал Ханс накануне захвата Польши.
– Надо еще немного времени. Немцам пока еще недостаточно тяжело приходится.
– Действительно.
– Но я добьюсь.
– Добьешься чего?
Она замолчала, глядя прямо перед собой.
– Мне нужно еще немного времени, – повторила она. – Конечно, это очень трудно, и я иногда сомневаюсь и теряю уверенность… Тогда я пью лишнее. Я не должна. Но я уверена, что если немного повезет…
– То что? Если немного повезет, то что?
Она зябко завернулась в свои польские цвета.
– Я всегда хотела что‐то сделать из своей жизни. Что‐то большое и… страшно важное…
Мечта еще трепыхалась.
– Да, – сказал я. – Ты всегда хотела спасти мир.
Она улыбнулась:
– Не я, а Тад. Но кто знает…
Я так хорошо знал это ее чуть загадочное, непроницаемое выражение лица, которое Тад называл когда‐то “вид как у Гарбо”.
– Может, это буду я, – спокойно сказала она.
Все это было так жалко. Она едва держалась на ногах, и мне пришлось помочь ей сесть в машину. Я положил ей на колени плед. Еще минуту она молчала, держа маленький томик Аполлинера, с улыбкой на губах. И вдруг повернулась ко мне в горячем порыве, и я удивился, до чего у нее серьезный, почти торжественный голос:
– Верь мне, Людо. Вы все верьте мне, дайте мне еще немножко времени. Я добьюсь. Мое имя войдет в историю, и ты будешь мною гордиться.
Я поцеловал ее в лоб.
– Ну-ну, – сказал я. – Ничего не бойся. Они жили счастливо, и у них было много детей.
Мне нет оправдания. Я не придал никакого значения словам той, кого в “Прелестном уголке” называли “бедная молоденькая полька со своими немцами”. “Все те же фантазии и химеры”, – подумал я. Я стоял со своим велосипедом у обочины, грустно глядя вслед удаляющемуся “мерседесу”. “Мое имя войдет в историю, и ты будешь мною гордиться…” Это было слишком нелепо. Мне казалось, что Лила в своем падении нуждалась в “придумывании себя” еще больше, чем прежде, в “Гусиной усадьбе” и на берегу Балтийского моря, – упавшая на землю разбитая мечта еще слабо взмахивала крылышками. У меня не было ни малейшего подозрения, ни малейшего предчувствия. Возможно, это объяснялось суровыми требованиями нескольких лет борьбы, когда приходилось “сохранять здравый смысл”, и мне теперь не хватало безумия. Я и не догадывался, что среди всех наших улетевших воздушных змеев один, родом из Польши, поднимется выше и будет ближе к тому, чтобы изменить ход войны, чем все остальные, затерявшиеся в поисках несбыточного.
