Было 12 мая 1944 года. Во время обеда дверь конторы открылась, и я увидел Франсиса Дюпре. Со своими подкладными плечами, напомаженными волосами, неестественно длинными ресницами и большими и нежными глазами, он как будто перенесся сюда прямо из Неаполя – “страны огненных поцелуев”; в его венах наверняка плавала добрая доза “лекарства”, потому что он был в великолепной форме. Видимо, мадам Жюли остерегалась его “забывать”, потому что опасность все увеличивалась: гестаповцы явно нервничали. Никогда еще графиня так не нуждалась в своем друге, “стопроцентном арийце”, и он тоже не мог себе позволить ее забыть. Трудно было вообразить более полную взаимную зависимость – и более трагическую.
– Как дела, молодой человек?
Он присел на мой стол:
– Будьте осторожны, друг мой. На днях я видел листок с фамилиями. Около некоторых стоял крест, около вашей – только вопросительный знак. Так что будьте осторожны.
Я ничего не сказал. Он покачивал ногой.
– Я сам немного беспокоюсь. Мой друг, майор Арнольд, с минуты на минуту ждет перевода в Германию. Не знаю, что со мной будет без него.
– Что ж, вы можете поехать с ним в Германию.
– Не вижу, как это сделать.
– Он найдет способ.
Мне не следовало так говорить, потому что Исидор Левкович побелел.
– Простите меня, месье Дюпре.
– Ничего. Я не знал, что она вам рассказала.
– Я ничего не знаю. Что касается этого вопросительного знака около моей фамилии… Мне не в чем себя упрекнуть.
– Все зависит от точки зрения, избираемой по отношению к представлению, составляемому о данном предмете…
Я продолжил фразу:
– …Ибо самый осмотрительный и проницательный человек тем не менее связан рядом потребностей, которые, не являясь первостепенными, все же имеют значение.
Мы расхохотались. Это была игра в пустую риторику, которую знали все лицеисты.
– Жансон‐де-Сайи, старший класс, – прошептал он. – Как это все сейчас кажется далеко, боже мой!
Он понизил голос:
– Она хочет вас видеть. Сегодня в три часа дня у “Гусиной усадьбы”.
– Почему у усадьбы? Почему не у нее?
– Она поедет за покупками, а это по дороге. И потом… – он посмотрел на свои ногти с маникюром, – не знаю, что ему пришло в голову, но этот славный Грюбер будто с цепи сорвался. Представьте себе, позавчера он осмелился обыскать виллу графини.
– Не может быть, – проговорил я с комком в горле.
Я думал о “горничной” Одетте Ланье и о нашем передатчике.
– Неслыханно, не правда ли? Конечно, просто для порядка. Впрочем, я ее предупредил. Конечно, положение ухудшается. Говорят даже, что нам угрожает высадка противника… Мой друг Франц… майор Арнольд очень обеспокоен. Конечно, если только англо-американцы посмеют это сделать, их тут же отбросят в море. Во всяком случае, будем надеяться.
– Люди живут надеждой.
Мы обменялись долгим взглядом, и он вышел.
Было тринадцать тридцать. Я не мог усидеть на месте и пришел к усадьбе на час раньше. Руины того, что было “турецким изделием на нормандский лад” Броницких, поросли травой и приобрели странно декоративный вид, как если бы их поместил здесь в искусственной заброшенности умелый художник.
Я знал, что из‐за нехватки бензина мы вернулись во времена экипажей, но все‐таки был поражен, увидев, как Жюли Эспиноза подъезжает в желтом фаэтоне, сидя позади кучера в голубой ливрее и шапокляке. Она величественно вышла из фаэтона, в огромном рыжем парике, выставив грудь, отставив зад, в платье, затянутом в талии, как на открытках начала века. Ее мужественные черты имели еще более решительное выражение, чем всегда, и, с пачкой “Голуаз” в руке, с окурком в углу рта, она представляла собой ошеломляющую смесь Ла Гулю кисти Тулуз-Лотрека, светской дамы и пожарного. Я мог только смотреть на нее в остолбенении, и она объяснила сердитым тоном, что всегда было у нее признаком нервозности:
– Я даю
– Но тогда…
– Что тогда? Или мы еще не были женаты, или это был не тот Эстергази, а его двоюродный брат, вот и все. Это как выйдет по разговору. Думаешь, он будет выяснять? Он мне прислал цветы. Garden-party – это в его честь. Ах, Будапешт двадцатых годов, доброе старое время, адмирал Хорти… В двадцать девятом году я была младшей хозяйкой в одном из лучших борделей в Буде, так что я знаю все имена.
Она раздавила окурок каблуком.
– Грюберу я чуть не попалась, но Франсис вовремя меня предупредил. Если бы только они нашли вашу Одетту с ее передатчиком… Вжик!
Она чиркнула себе пальцем по горлу.
– Куда вы их дели?
– Одетту я оставила у себя, это моя горничная, у нее прекрасные документы, но передатчик…
– Вы его хотя бы не выбросили?
– Он у Лавиня, заместителя мэра.
