Официант появился с изысканным графином и двумя рюмками на подносе как раз в тот момент, когда все и произошло. Я не верила в то, что вижу, до последнего момента. И только звон разбивающегося стекла привел меня в чувство. А вообще, хотелось, чтобы, как в детстве, кто-то больно ущипнул меня. Тогда процесс разделения реального и кажущегося проходит гораздо быстрее.
Мизансцена была потрясающая. Если бы этот момент захотели использовать в каком-то фильме, мы вряд ли бы смогли все повторить. Но будь где-то поблизости камера, дополнительного дубля не потребовал бы самый придирчивый режиссер. Участие приняли практически все: метрдотель стоял на расстоянии не больше шести шагов, готовый в любой момент исполнить каждую прихоть клиентов, официант тоже не успел далеко отойти, всего лишь обогнув соседний стул, почтенная пара — дама в норковом манто и седобородый господин — входил в зал, не подозревая о том, что случится в следующую секунду. Я вытянула и чуть не свернула шею, наблюдая за Ожерельевым, напрочь забыв о кофе и десерте.
Итак, «сцена в ресторане», камера, мотор, снимаем!
Ожерельев натянуто, как-то вымученно улыбается гостю, который удивленно поднимает лохматые брови и переводит взгляд со статуэтки на сидящего напротив Леопольда Вольдемаровича, глаза которого становятся темнее, а к лицу приливает кровь. Штокингер привстает со своего стула, подаваясь всем корпусом вперед. Это все будто снимается крупном планом, камера успевает запечатлеть эмоции, так ярко выраженные на лицах мужчин.
Немец поднимается в полный рост, словно нависая над Ожерельевым, который теперь вжимается в спинку стула, становясь одновременно ниже и круглее. Но и эта трансформация не спасает Леопольда Вольдемаровича от летящего в него графина с коньяком. Графин становится жертвой разъяренного гостя, смахнувшего его огромной ладонью со стола. Темная, с янтарным отблеском жидкость оставляет пятна на белоснежной, гладкой скатерти и рубашке. Гость нечленораздельно возмущается, отчаянно жестикулирует, словно пытаясь что-то доказать.
Перед глазами вошедшей пары действие проплывает медленно, будто своим появлением они нарушили хрупкую гармонию зала, где теперь разыгрывалось настоящее театральное действо. Женщина сделала робкую попытку развернуться, но спутник, державший ее за локоть, стоял, словно окаменев, вовсе не собираясь производить ни одного движения.
Казалось, целую минуту в зале был слышен звук разбитого стекла — он прозвенел так чисто, что отдавался долгим эхом в голове, даже когда сверкающие осколки замерли на темно-бордовом полу.
Метрдотель в черном фраке слился со стеной, являя собой удивительный экспонат музея восковых фигур. Штокингер замолчал. Обвел помещение зала взглядом, выражавшим смесь презрения, разочарования и затаенного гнева. Глаза наши встретились, потому что я продолжала неотступно следить за ним с тех самых пор, как он открыл крышку фиолетовой коробки, где лежала Мара.
Статуэтка стояла на столе, словно не замечая происходящего и не осознавая себя виновницей произошедшего.
Ожерельев сидел, замерев, ожидая своей участи. Разбушевавшийся гость напоследок зашвырнул статуэтку куда-то в угол и, перевернув на ходу стул, вышел из ресторана.
Пара, возжелавшая пообедать в «Золотой Гриве», последовала его примеру. Очевидно, сей инцидент надолго испортит им аппетит или уж, во всяком случае, отобьет желание вскоре снова посетить этот ресторан.
Я встала на ватных ногах, как будто пострадавшей была моя персона, а не Ожерельева, и пошла туда, где, по моим расчетам, должна была валяться статуэтка. Ничего неожиданного не произошло, я всего лишь нашла то, что хотела. Аккуратно, достав из сумочки носовой платок, я положила бронзовую фигурку богини в пластиковый пакет, как обычно поступала с уликами. Никакого ликования я не испытывала, потому что и так стало понятно — эта фигурка снова была не тем, ради чего мне пришлось ехать в Москву, разыскивать курьера или следить за Ожерельевым. Статуэтка оказалась поддельной. Причем поддельной во второй раз. То ли опыты по клонированию, о которых в последнее время столько говорилось в средствах массовой информации, так подействовали на местных антикваров, то ли радиация, то ли повышенная склонность к наживе, но я бы не стала удивляться, если бы в каждой семье, где достаток превышает пятнадцать тысяч на человека, обнаружились вскоре копии Мары, купленные по сходной цене.
Вместе с находкой я направилась к Ожерельеву, чтобы тот помог мне кое-что пояснить. Пока он находится в состоянии аффекта, это казалось вполне реальным.
— Леопольд Вольдемарович, здравствуйте. Примите мое искреннее сочувствие, — произнесла я почти без ехидства, потому как и сама была порядком потрясена случившимся. Ведь когда на что-то рассчитываешь, тем более на то, в чем уверен на все сто процентов, разочарование от обманутых ожиданий накатывает подобно цунами, от которого невозможно скрыться.
Он удивленно поднял на меня глаза.
— Что вы хотите? И откуда вы меня знаете?
