Мне стыдно было смотреть Юре в глаза. Он ее ко мне привозит, сам — по делам… А у нас устраиваются сцены сексуальные — она еще любила их показать. Позовет — и ты заходишь. А у меня муж — инвалид войны II группы, и все гости сидят и слышат ее крики, стоны. Коллег-дипломатов мы даже в дом не пускали. Пустили одного Романова, он хотел послом уехать в Лондон. «Мы, — говорим ему, — поможем, только возьмите нас с собой». Но она же меня не выпускала за границу — лишь на минуточку, туда и обратно, чтобы с голоду не умереть.
Ей самой нельзя было «светиться». Я ей квартиру однажды пробовала снять — на свое имя. В доме возле американского посольства. Для встреч с Юрой, чтобы он на ней женился. Так стоило ей появиться в золотых туфельках, в необыкновенном длинном платье — ее сразу же заприметили консьержки. И тут же доложили… А когда она, пьяная, из окошка бросила елку на Новый год — стали тормошить хозяйку, которая сдала квартиру жене дипломата…
— Как же, обошлось?
— Для нее всегда кто-то другой таскал из огня каштаны… Поэтому я смеялась, когда читала где-то, будто она сегодня с сеточкой за водкой ходит. У нее более чем достаточно средств…
— А вам это откуда знать?
— Была ночь накануне описи — когда имущество в ее квартире описывали. Она все припрятала вместе с этим Власовым. Он все перетаскивал с этажа на этаж к дочери — бриллианты, серебро, золото, а теперь она специально все льет на него. Я его всегда презирала, но если сказать честно — он прав. Он хотел получить плату за свои многолетние услуги, ибо в отсутствие Юры служил ей рабом: возил продукты, водку, чинил отопление на даче, устраивал ее нового любовника в общежитие на работу. Власов действительно себе урвал, но Юрка здесь ни при чем.
А то, что у нее нынче в холодильнике пусто, — показуха. Мир в ее лице потерял великую актрису! Она могла сидеть и плакаться любовнику на свою бедность — и он ей привозил золотые горы. Она была как змей-искуситель.
— Не по ее наводке арестовали Чурбанова?
— Мила Вашкова мне рассказывала: «Когда Юру посадили, водит она гостей по даче и вроде как спьяну, вскользь, ненароком проговаривается: «Вот эту вазу моему мужу подарил такой-то, эту картину — тот-то»» Она всем своим видом подтверждала, что Юра брал взятки…
Она недаром говорила мне до ссоры: «Ты что, думаешь, меня сгноят, как Светлану Аллилуеву, после смерти папы? Придет человек (она имела в виду Черненко), при котором буду лучше жить, чем при папе…»
— На что вы сегодня живете? Поддерживаете хоть какие-то связи с Галиной Леонидовной?
— Она ведь меня без пенсии оставила. Я же все продала, чтобы дело начать… Два карата, которые она мне когда-то всучила, и я потом долго долги выколачивала. Колье жемчужное, бриллиантовые серьги, хрусталь, норковую шубу… Все спустила.
Сама-то она получает пенсию. За что? — она ведь ничего не делала, а только значилась в МИДе. Громыко вынужден был взять ее — Леонид Ильич лично велел. Громыко даже дал ей орден, чтобы она пенсию получила. Как она работала? Она всем доставала шубы. Снабжала всех кольцами, серьгами: купит за три копейки, продаст за три рубля. Я уже знала, если она сегодня пошла по ювелирным, значит, завтра будет повышение цен на золото. Система была отлаженная…
— Не жалеете ли о том, что произошло?
— Я все-таки счастливый человек. Мне за седьмой десяток, но я участвую в такой интересной жизни! Я могу быть хозяином собственного дела. Я больше десяти лет выращиваю тюльпаны — и я их отдаю человеку, чтобы он в моем кооперативе вел «тему» тюльпанов. Другому отдам теплицу — сам-то он из бедноты, построить ее не смог бы…
А при Гале все это было немыслимо. Я, жена советника, не могла получить участок. Если в МИДе узнавали, что ты — «при Брежневой», ты перед всеми становилась должницей. Одному — лекарство, другому — зарубежную командировку… Как она мне сказала однажды: «Кто ты такая?» И я, дочь своего отца, была — НИКЕМ.
— А о случившемся с Галиной Леонидовной что думаете?
— Как первый раз увидела ее, пьяную, по телевизору, читающую стихи, у меня сжалось сердце: «Боже, до чего она дошла». Пока она тихо сидела в моем доме, никто ничего не видел, не знал — я берегла покой двух людей: Леонида Ильича и Юрия Михайловича. Когда прочитала в «Столице», как она продолжает дурить людей своими баснями и поливать помоями Юру, я решила: хватит молчать! И я наконец открыла рот. Если раньше во мне был страх, теперь освободилась от этого чувства. Ну убьют меня, похоронят — плевать».
Таковы вот воспоминания «лучшей подруги Галины Леонидовны Брежневой Нины Васильевны Ференц». Комментировать их я отказываюсь, ибо пресмыкающиеся люди всегда впоследствии надевают на себя тогу обличителей. И никто так строго не судит своих господ, как бывшие их слуги.
После смерти К. У. Черненко все посты вынужден был оставить и Юрий Леонидович Брежнев.
Социалистическая система для людей их круга, ставшая родной сестрой системы социальной, на какое-то время перестала существовать.
Словно замерло все до рассвета…
Наступит ли рассвет?
