Был Брежнев здоров, активен, адекватен, и разрядка шла, и внутри страны все было в порядке. Ну, а заболел Генсек, пошли у него дела скверно — вот вам и кризис внутри страны и в международных отношениях.
Не обошлось тут без упоминаемой миледи, роковой женщины, погубившей Брежнева, социализм и Советский Союз. Роковая встреча Брежнева с медсестрой Н. (ее близость с Брежневым, быстрый взлет от капитана до генерала) оказала пагубное влияние на лидера, ускорила его деградацию и поспособствовала развалу страны.
Помогли тому и так называемые друзья Генсека, потакавшие его слабостям и усугубившие их.
Начальника Четвертого управления Минздрава Чазова связывала тесная дружба с властелином КГБ. В 1973 году Чазов впервые увидел явные признаки прогрессирующей болезни Брежнева. «Я обратился, — пишет он, — к единственному человеку в руководстве страны, с которым у меня сложились доверительные отношения, — к Андропову…»
Академик спрашивает у Андропова, как удалить из окружения Брежнева медсестру Н. и исключить пагубное влияние некоторых его друзей, например, Черненко, который выслужился лишь тем, что постоянно поставлял Брежневу покладистых девушек. «И самое главное — в какой степени и надо ли вообще информировать Политбюро или отдельных его членов о возникшей ситуации?»
И тут, по словам Чазова, в позе Андропова «появилась какая-то растерянность». И Андропов дал Чазову такой совет: «Давайте мыслить реально… Никто ни в Политбюро, ни в ЦК нас не поймет, и постараются нашу информацию представить не как заботу о будущем Брежнева, а как определенную интригу. Нам с вами надо думать о другом. Эта информация может вновь активизировать борьбу за власть в Политбюро… Вот почему для спокойствия страны и партии, для благополучия народа нам надо сейчас молчать и, более того, постараться скрыть недостатки Брежнева».
Так-то вот, хотите — верьте, хотите — нет.
«…для благополучия народа, для спокойствия страны и партии нам надо сейчас молчать и, более того, постараться скрыть недостатки Брежнева».
Совет гэбэшника равен преступлению, ибо он хочет стать монопольным обладателем информации о здоровье Генерального, и в 1975-м, когда здоровье Брежнева ухудшится, Андропов даст указание Чазову рассказать об этом… Суслову. А сам в то время начнет учащенно встречаться с Генсеком и уверять его, что именно он, Андропов, а не кто другой больше печется о покое Генсека и его политической сохранности.
Брежнев последних лет жизни отличался от Ленина периода 1923 года только тем, что, в отличие от Ленина, мог что-то говорить, хотя не понимал и не хотел понимать, что именно, и, в отличие от Ленина, продолжал возглавлять государство и партию.
Но Чазова абсолютно не смущает, что это они, уважаемые профессора и академики, очень уж старались поддерживать в Брежневе видимость активного и разумного руководителя, мучая несчастного старика и определяя тем самым, по словам Чазова, не лучшим образом «будущее страны».
Чазова это не смущает.
«…моя совесть чиста, — пишет он, — ибо в конце 70-х годов о состоянии здоровья Брежнева, развале его личности знали не только Андропов, но и Суслов, и Устинов, и Черненко, и Тихонов, и некоторые другие члены руководства. Кроме того, имеются мои официальные обращения в Политбюро».
Выходит, не система зависела от людей, а люди от системы, не власть определялась здоровьем генсеков, а здоровье определялось борьбой за власть между задыхающимися, умирающими людьми, у которых не работали почки (Андропов), легкие (Черненко), которые перенесли две онкологические операции, инфаркт, урологическую операцию (Устинов), которые годами страдали от атеросклероза сосудов мозга и коронарной недостаточности (Суслов), но которые все время дрались и цеплялись за власть. При этом их тела отказывались выполнять простейшие физиологические функции, но они, загоняя болезнь внутрь, продолжали карабкаться вверх по лестнице власти.
«Страшно было смотреть на бледного, с тяжелейшей одышкой Черненко, стоящего у изголовья большой специальной (с подогревом) кровати, на которой лежал без сознания страшно изменившийся за время болезни его политический противник Андропов. Вся эта борьба Андропова с Черненко разворачивалась на фоне ухудшения здоровья того и другого», — констатирует Е. И. Чазов, оставаясь лишь простым статистом в этой драме.
А когда состоянием здоровья Брежнева поинтересуется Подгорный, Чазов резко пресечет неуместное любопытство: «Если Политбюро интересуется состоянием здоровья Брежнева, я готов предоставить соответствующее заключение консилиума профессоров».
А Брежнев тут же узнает, что состоянием его здоровья поинтересовался Подгорный, и в 1977 году Подгорного отправляют на пенсию, по анекдоту, за то, что он произносил слово «дубленка» как «дуб Ленька».
