В тот неблагословенный день, когда Василий Георгиевич Лупцов испытывал на берегу реки Тарабарки новую модель комбинированной обуви, он и не предполагал, что от него понадобится проявить такое мужество, смелость и отвагу, которые далеко не всегда приходится проявлять даже испытателям новой авиационной техники. И хотя было очень неприятно узнать, что спасенный им гражданин принадлежит к далеко не лучшему слою нашего общества, все же сознание, что он, Лупцов, сохранил жизнь человеку, с лихвой окупало все выпавшие ему испытания.
В намокшей одежде, уставший, Лупцов возвращался домой. Он обещал жене вернуться не позже девяти вечера: предстояло еще подготовиться к занятию в кружке по повышению квалификации — этот кружок он сам и организовал, и принимал активное участие в его занятиях.
Побывавшие в Тарабарке часы Василия Георгиевича давно остановились, и он не знал точно, сколько сейчас времени. Судя, однако, по зажженным уличным фонарям и нестройному треньканью гитар, доносившемуся из ближайшей подворотни, время было позднее.
Василий Георгиевич полез в карман за дверным ключом — он всегда пользовался своим ключом, чтобы не беспокоить хворавшую часто жену и соседей. Ключа не оказалось. Видимо, он остался где-нибудь на дне Тарабарки.
— Ах ты, досада какая, — проговорил Лупцов, собираясь нажать кнопку звонка. — И так она, наверное, места себе не находит от волнения, а тут еще звонок… Определенно решит, что это кто-нибудь посторонний.
Так оно и случилось. На звонок вышла вся квартира в составе двадцати четырех единиц: от бриллиантовой пары супругов — долгожителей Ганифольских до трио близнецов Муранчиков, доставленных из задней комнаты в шикарной трехместной коляске, специально сделанной для них на велосипедном заводе. Жену Лупцова, Агнию Прохоровну, закутанную в шерстяной плед, худенькую, с готовыми расплакаться глазами, поддерживали под руки две девчонки волейбольного роста.
Видя, что жена вот-вот грохнется в обморок, взволнованный Василий Георгиевич, решивший до этого скрыть от нервной супруги правду о своем приключении, вынужден был переменить решение.
Природная застенчивость и присущая ему скромность требовали по крайней мере не ставить в известность о своем поступке всех жаждущих сенсации и сгорающих от любопытства квартирных соседей.
По этой причине он, выхватив супругу из цепких рук юных волейболисток и неестественно бодрым тоном сказав: «Пошли, Агнюша!» — повел ее в комнату.
Сентиментальная Агния Прохоровна, слушая исповедь Василия Георгиевича, шесть раз принимала валерьянку, четыре раза кордиамин, а в промежутках нюхала нашатырь и, обняв и без того сильно смоченного супруга, орошала его собственными слезами.
Только после выяснения всех подробностей спасательной операции Агния Прохоровна заварила крепкий кофе и, вытащив из-под подушек завернутый в одеяло котелок с не остывшей еще кашей, сказала:
— Ешь. Масло положено. А я тем временем сбегаю в дежурную аптеку. Валерьянка кончилась.
Вернувшись с валерьянкой, Агния Прохоровна обнаружила мужа спящим у стола.
— Герой ты мой, — нежно сказала она, целуя в лоб Василия Георгиевича и осторожно снимая с него замызганные и сморщенные туфли. — Теперь все узнают, какой отважный у меня муженек!
— Кто узнает? Что узнает? — испуганно спросил проснувшийся Лупцов.
— Все узнают. Он первый расскажет.
— Кто он?
— Ну, он, — ставя в сторону обувь и принимаясь за брюки, попыталась объяснить Агния Прохоровна. — Тот, кого ты спас… Не будет же он молчать… Любой порядочный человек на его месте…
Лупцов поднялся с кресла.
— Порядочный — да, а тот, кого я спас, он и сам этого не знает. Даже «скорая помощь» от него отказалась. В вытрезвитель его свезли.
— Господи! — всплеснула руками Агния Прохоровна. — Первый раз спас человека — и тот пьяницей оказался!
Лупцов одной рукой поддержал жену, чтобы она не упала, а другой потянулся за валерьянкой.
Тот, кто хоть раз побывал в нотариальной конторе, знает, что подобные учреждения не блещут изысканным интерьером, ласкающим взгляд, отшлифованным и зеркально отциклеванным паркетом. Нет тут и притягательных улыбок, располагающего уюта и принятой на вооружение, особенно во всяких бытовых ателье, непосредственности и легкости в обращении с посетителями.
В нотариальных конторах все очень скромно: и столы, и стулья; тут редко увидишь вазы с цветами, бочонки с пальмами, а если и красуются где один-два горшка, то в них, как правило, разные породы кактусов в своем ощетинившемся игольчатом наряде, как бы символизирующем строгость и серьезность порядков данного учреждения.
