Он даже поделился своими соображениями с самим начальником «Дымхлада», на что услышал неожиданный ответ:
— Понятно, превратить полуавтомат в автомат — идея сама по себе полезная и вполне в духе времени. Только уж лучше его оставить, каков он есть. Вы только не думайте, что я какой-нибудь консерватор, но войдите все-таки в мое положение: тут сезон на носу, народ пломбир требует, а мы в самый разгар реконструкцию затеем. Да ведь переделывать его надо где-нибудь на заводе, а там тоже свой план… Нет, уж лучше до следующей зимы пусть поработает в своем первозданном виде, а там попозже решать будем.
«Умный мужик, — подумал Кореньев. — И чего это я вдруг такие передовые идеи выдаю? Это у меня после тарабарской ванны, видать, осложнение».
— Да я это так сказал, без всякого умысла, — извинился Кореньев и пошел к себе в цех.
А перед концом рабочего дня его вызвал к себе завбазой и дал подписать уже заполненную кем-то анкету:
— Решил оформить вам небольшой аванс за рационализаторское предложение…
— Но тут про какой-то удлиненный шнур идет речь, а я первый раз слышу об этом…
Завбазой сощурил глаза, улыбнулся.
— Шнур я до вашего прихода сам велел удлинить, а вам эту мелочишку — аванс за предложение о реконструкции полуавтомата. К тому же квартал кончается, а рацпредложений мы собрали в два раза меньше, чем запланировали…
Двадцать пять рублей Кореньеву выдали в тот же день. Он шел с работы очень довольный легким доходом и, желая отметить это событие, зашел в магазин и спросил пол-литра. Водка уже не продавалась. Видимо, желая посмеяться над Кореньевым и зная, что у него лишних денег быть не может, продавщица сказала:
— Пора переходить на коньячок, товарищ утопающий!
В газете уже напечатали сообщение о найденном спасителе и указали фамилию спасенного им алкоголика.
— Ну что ж, — спокойно ответил Кореньев, протягивая деньги, — дайте тогда коньяку!
Прикупив еще по дороге изысканной закуски — рубленую селедку и банку консервированных персиков, Кореньев пошел в комнату, где остался жить после вынужденной разлуки с Региной.
«Скучно одному пить», — открывая входную дверь, тоскливо раздумывал Кореньев.
Завернув на кухню, Кореньев решил воспользоваться свободной газовой горелкой и подогреть с утра заваренный чай. Уже на кухне он ясно услышал поющий под гитару голос.
Кореньев прислушался.
— Радио, наверное, кто-нибудь из жильцов забыл выключить. Не иначе.
Чем ближе подходил к дверям комнаты, тем громче становилось пение.
Дверь оказалась раскрытой настежь. И еще не переступив порога, Кореньев увидел склонившуюся над магнитофоном женскую голову.
— Регина! Ты! Какими судьбами?
— Ну и дрянь ты, мой дорогой Геночка! — вместо приветствия сказала Регина и выключила магнитофон. — Четыре телеграммы тебе послала, и все вернулись за ненахождением адресата.
— Это соседские штучки, — оправдывался Кореньев, разглядывая поздоровевшее лицо своей подруги.
— Не пью. Завязала.
— Ты что, убежала из колонии? — полюбопытствовал Кореньев.
Регина возмутилась:
— Не оскорбляй. Я ведь не какая-нибудь уголовница, чтобы бежать с места заключения, я человек интеллигентной профессии и действую только по закону.
— Как это понять?
— Отпустили.
— Списали? Но ты же никогда не жаловалась на болезни?
— А я никогда и не болела.
— Почему же списали?
— Не списали, а заменили срок условным наказанием. Теперь уж буду жить честно. Хватит дурака валять, — торжественно объявила Регина. — Больше ни-ни… Тут в Дымске ансамбль организуется. Обещали солисткой взять… Вот я и занимаюсь с магнитофоном… экстра-пленка… полная запись концерта норвежских цыган. Ты только послушай, сколько надрыва. Умереть можно! Ну а ты-то как здесь без меня? — услышал Кореньев. — Я тут пошарила в шкафу — чисто… пропил, наверное, все мое барахлишко.
И вдруг, усевшись к столу, отодвинула магнитофон:
— Слушай, Гена, внимательно. Я тебе говорю вполне серьезно. Пора одуматься. Не захочешь меня понять — уеду. Так жить нельзя.
— А я «так» и не живу…
— Я имею в виду прежнюю жизнь…
— Я тоже.
Кореньев рассказал Регине обо всем, что с ним произошло в ее отсутствие, и дал прочесть две газетные заметки: одну, где речь шла о речном происшествии, и вторую — объявление «Инюрколлегии».
— Да с тобой в Москве и говорить никто не пожелает, — сокрушалась Регина, слушая Кореньева. Но когда он сообщил, что зачислен на работу и за его дела взялся Гарри Курлыкин, Регина словно взбесилась:
— Да ведь это жулик из жуликов, твой Гарри! Он же оберет тебя, да еще под статью какую-нибудь подведет. По нем весь уголовный кодекс плачет. Нашел кому доверять!
Несколько меняло картину то обстоятельство, что, как сообщил Кореньев, Гарри уже вложил в его дело немало денег.
— Ладно! Черт с ним! — сказала Регина и наполнила рюмки. — Так и быть — выпью чуть-чуть. Такое событие никак нельзя без обмывки оставить.
Что касается Гарри, то решили подождать его возвращения из Москвы и уже тогда обсудить, что делать дальше.
