— А пиво?
— Пиво тоже. Но медленнее.
Деметрий вставил в рот два пальца и громко свистнул. Леонид поднял глаза. Деметрий жестом подозвал его, указывая на соседний стол, где молча сидели Рави и Перперна.
— Каково твое желание, господин? — спросил Леонид, подойдя к Деметрию. Следом за ним подошли Рави и Перперна, которых он подтолкнул, проходя мимо.
— Смени Микинеса. И скажи Мелеагру, что последняя вахта моя.
Леонид приложил ладонь к груди.
— Слушаю и повинуюсь. Да будет благословенна твоя ночь, господин, — сказал он и вышел.
— Ты должен нести вахту? — спросила Арсиноя. — Я думаю, хозяин каравана мог бы отдохнуть. Или развлечься.
Но по ее взгляду он понял, что она уже не рассчитывает на взаимность. Если она вообще чего-то хотела добиться.
— Перперна, Рави, не хотите ли присесть к нам?
— А мы не помешаем? — спросил индиец. — Это было бы невежливо, не так ли?
— Вы нисколько не помешаете. Мы хотели бы выпить пива, которое, я надеюсь, скоро принесут, и поговорить о темных волосах Арсинои и пищеварительных соках ночи.
Перперна рассмеялся.
— Это хорошая тема! — Он выставил свою культю, будто хотел проделать отверстие для дыхания в душном воздухе пивной. — Пищеварительные соки ночи! Надо же!
Деметрию показалось, что он только что заснул, когда его разбудили громкие голоса и звон оружия. Он хотел вскочить, но крепкие руки придавили его к земле. Он видел, как вокруг бегали мужчины с факелами и мечами, слышал разъяренные крики, глухой звук ударов кулаками. Кто-то рядом с ним застонал, потом издалека донесся предсмертный крик.
Мужчины, которые удерживали Деметрия, теперь резко подняли его. Это были арабы, возможно, слуги наместника. Он увидел, что у столба стоит Руфус, скрестив руки на груди. Какие-то люди, то ли воины, то ли стражи порядка, тащили Опитера Перперну и дико барахтающегося и упирающегося Нубо.
Деметрий набрал в легкие побольше воздуха и крикнул:
— Луциус Постумус!
Краем глаза он заметил какую-то возню недалеко от загона. В этот момент Руфус разнял скрещенные руки, и Деметрий почувствовал сокрушительную силу удара, обрушившегося на его голову, и вслед за этим невыносимую тупую боль. Больше он уже ничего не видел, как будто провалившись в преисподнюю.
Когда Деметрий наконец пришел в себя, то оказалось, что он лежит на холодном влажном полу. Откуда-то сверху просачивался свет и растекался по каменным стенам подземелья. Возле двери, сделанной из толстых, тяжелых досок, стояли две бочки. На полу была разбросана солома. В помещении находились несколько человек.
Он со стоном приподнялся. Голову распирало от жуткой боли. Кто-то положил руку на его плечо, пытаясь поддержать.
— Хорошо, что ты снова с нами, господин. — Это был голос Леонида.
Деметрий протер глаза. Слабым голосом, который ему самому показался чужим, он спросил:
— Что произошло?
— Руфус и Мухтар решили ехать дальше без нас.
— Без нас, но с моими деньгами. — Рави опустился на колени перед Деметрием. — Вероятно, и с твоими тоже.
Деметрий несколько раз глубоко вздохнул. Постепенно пелена перед глазами исчезла. Когда он попытался повернуться и оглядеться, исчезло даже головокружение.
— Если бы я не прожил так долго вдалеке от моих земляков, то должен был бы за них извиниться. — На лице Перперны, прислонившегося к дальней от них стене, появилась слабая улыбка.
Перперна. Нубо. Леонид. Мелеагр. Рави. Глаука. Арсиноя. Таис.
И Клеопатра, которая медленно подошла к нему, присела на корточки и сказала:
— Я не знаю, доволен ли ты таким обществом.
— Где Микинес? И что они сделали с погонщиками?
— Микинес, наверное, пытался остановить их, — печально сказал Леонид. — Он защищался, и они его убили. Погонщики? Я не знаю. Думаю, что их прогнали или они ушли с Руфусом и Мухтаром.
Деметрий был слишком слаб и не пришел в себя окончательно, чтобы оплакивать потерю еще одного старого товарища. Он посмотрел на Клеопатру, и ему показалось, что из ее глаз он черпает какую-то силу.
— Общество не всегда приходится выбирать, — тихо произнес он. — Бывает и хуже.
Клеопатра улыбнулась.
— Надеюсь, что с вами мне будет надежнее, чем с Руфусом и Мухтаром. Но лучше бы при других обстоятельствах.
…Дело со мной зашло уже так далеко, что я вынужден бояться того, у кого самые добрые помыслы.
Из-за слабости и болей Тисхахара почти не было слышно. Аферу пришлось наклониться, так что его ухо почти коснулось рта раба.
— Лихорадка, господин… Я свалился с лихорадкой. Теперь я не могу двигаться.
Лоб Тисхахара пылал. Тело было мокрым от пота. Он мочился прямо на одеяла, потому что не в силах был встать с постели.
Афер высек огонь и зажег несколько ламп. Взяв в кухне чашу и тазик, он наполнил их водой. Потом приподнял голову Тисхахара и дал ему глотнуть воды. Раздев слугу, Афер помыл его, переодел и уложил на мешки с соломой, покрытые свежими одеялами. Тисхахар был слишком слаб и ничего не мог сказать, кроме «господин», «нет», «ты».
