– Итак, майор: вместо ответа на наши вопросы вы назвали нас тунеядцами и предателями…
– Вы свободны.
На такие встречи ходили с семейством – частично. Прямо в Отделе могли захомутать – тогда помчится Михайлова жена в канадском выворотном кожушке, а за нею кудрявый Розова сын на Центральный телеграф. Жена Минкина ни единого раза не появлялась: не верил Арон Минкин в овировские неожиданности.
– Миша, предусмотрительность такого порядка – продолжение паники другими средствами. Вызов в ОВиР для задержания – непозволительная роскошь, могущая перепугать всех подавантов. Зачем переоценивать? ОВиР – одно, арест – другое. Моя Леночка тоже нервничает: видит у нашего подъезда топтунчиков – и ждет, когда наконец они нас заберут. Так в жизни не бывает, родимец: кто топчется, тот не арестовывает.
– Арон, твое дело.
Твое, твое дело, не наше! Почему мы с Фимкой подвергаем опасности своих, а ты нет; почему мои должны о тебе сообщать, а не…
– Ты напрасно вибрируешь. Леночка у меня – человек литературы, а ты, слава богу, вполне прагматичен. Думай и отвечай: ГБ разделяет вместе со всеми прочими, прошу прощения, органами тяготы скрытой безработицы?
– Не понял.
– А я уверен, что ты понял. Если у них одни и те же чины будут и под нашими окнами скучать, и арестовывать, придется им половину сотрудников разогнать.
– Арон, я тебе сказал. Твое дело.
– Миша, я просил тебя – подумать! ГБ – часть системы со всеми особенностями системы.
– Хорошо, но почему не могут арестовать в ОВиРе?!
– Потому что ОВиР – ширма, официально-легальная ширма. На самом-то деле ты ведь догадываешься, что не наш несчастный Нечаев тебя в Союзе держит? Отсюда вывод: в потемкинской деревне никто грубо ломать декорации не будет.
– В провинции бывали случаи…
– В провинции, но не здесь, под носом у посольств и корров. Ты вообще обратил внимание, что девяносто девять… загнул я – девяносто пять процентов сидящих по нашим делам – из провинции?
…Михайлова жена на клеенчатом пуфике в овировской прихожей ждала, читала «Джуз, Год энд Хистори» – идея мужа. Розовский кудрявчик захватил из дому набор подаренных ему веселых аккумуляторных фонариков – и кормил их из овировской розетки.– Папа, пошли?
– Ты что тороплив, о Гедеон (стал Генка Розов Гедеоном…)? – ответил кудрявчику Минкин вместо пыхающего Розова. – Приборы осветительные зарядил?
– А как же.
– Значит, можно идти. Да, Фима?
– Остришь.
– Острю. Острил, острю и буду острить.
Жена Липского бултыхнула в котомку скучных «Джузов», просмотрела, там ли перчатки, сигареты, пудреница – ее зеркальцем следила за входною дверью.
– Идем?
…Ушли вместе, а уехали – поочередно.
– Миша, Миша, не ждите нас, мы чуть задержимся! – Розов с Ароном на такси, четвертые по счету: ибо сначала Миша с Беллой-женою, с детишками, что визжат и толкаются; бессонная колготня трех последних дней и ночей; за ними – две гебешных легковухи цветом в какао «Наша марка»; и потом уж – Фимка Розов с Ароном Минкиным, чтоб не ехать вплотную, эскортом.
– В Шереметьево.
Шереметет, метет март, волочат его дворники по стеклу – туда-сюда, туда-сюда.
– Вы куда – в Израи́ль?
– Я сказал: в Шереметьево.
Будто ты сам не знаешь, гебистская тварь, поддельный таксист в штатском, когда в далекий край уходит самолет, я не скажу «прощай», скажу –Всё.
