Необоримой кротости и высоты покой присмотрелся к следователю Александру Ивановичу – к его уголком поддуваемой белявой прическе, к мелкозернистой коже худых висков, к твердой бесцветной бородавочке на рубезке левого крыла веретенчатого полтавского носа, ко всему его нахохленному, невеселому существу с овальными ладошами, покрытыми затененною, со множеством поперечных перерывов, насечкою, – присмотрелся, полюбил – и ненавязчиво, мирно воззвал: остановиться, покинуть машину, сойти с проезжей части и безбоязненно лечь ничком – серыми рассредоточенными глазами в глинник; ибо лучшего места ему уже не сыскать, и должно же было когда-нибудь завершить глупую долголетнюю борьбу с законным желанием свернуться клубком в облюбованной яме; а те? спутники? – а спутники пускай себе едут, куда хотят, если им делать больше нечего.
Следователь Александр Иванович дернулся, как будто еле успев отпрянуть от неожиданно возникшего у самых век острого препятствия, устремленного прямо в зеницу. Пробудясь, он сглотнул едкую, неприятного вкуса слюну, какая обычно накапливается у задремывающих в пути нервичных людей, чьи натуры никогда не знают отдохновения.
Студенты юридического института, наскуча дорогою, затеяли разговоры –
Следователь Александр Иванович решил больше не брать с собою таких обормотов, а если никаких других не найдется, то и вовсе обойтись без нагрузки, вписать кого угодно на месте, что было вполне допустимо, хотя вот уже свыше четверти века считали разумным использовать в качестве понятых студентов-юристов. Это не противоречило законодательству, поскольку студенты, как правило, не являлись ни работниками органов дознания, ни лицами, заинтересованными в деле; вместе с тем их участие могло рассматриваться и как производственная практика; к тому ж следственная работа по самой природе своей успешнее совершается втайне, среди своих. Поэтому над всеми деловыми резонами преобладало нежелание размыкать круг посвященных в правду смерти: тяга к известной профессиональной герметичности особенно усиливалась при соприкосновении с делами об убийствах. Эти – и сходные с ними – чувства обнаруживали себя как в специальных административных актах, так и в человеческих проявлениях: почти детской стеснительности, перемеженной настоящею яростью, что бывает свойственно, и нередко, даже матерым государственным людям (вспомним здесь же и то гневное возмущение, которому бывают подвержены медики в госпиталях при виде родственников опасных пациентов, там и сям замечаемых по коридорам).
Вообще сказать, земная власть, в чем бы эта последняя ни состояла, тяготится невозможностью окончательной победы над смертью – или всемерного привлечения ее, смерти, на свою сторону, как это естественно произошло с жизнью.
Между тем ежедневно возникающий трупный материал рано или поздно обнаруживался и изымался должностными лицами уголовной полиции – часто уже с текущими из ушей мозгами, с раздутою до размеров футбольного мяча мошонкою, с вытесненною наружу маткою, где в пурпурно-буром полупрозрачном студне поколебливался сутулый зародыш; и в то же самое время все в мiре и вокруг следователя Александра Ивановича по привычке отвергало смерть либо от века слыло бессмертным; а всего лишь в нескольких улицах от жилья Титаренок, под мраморною плитою с инскриптом НЕИЗВЕСТНОМУ СОЛДАТУ спал чутким сном прекрасный обнаженный юноша со старинным автоматом и каскою, прикрывающими низ живота, выдыхая через отверстие в гробнице беззвучное голубое пламя.
Вывернутая экскаваторами земляная толща удерживалась в глыбах благодаря твердой пепелистой корке; но уже в вершке под нею почва становилась темною до коричневого, жирно-крупитчатою и была пронизана черными сырыми включениями; от них исходил едкий болотный запах, схожий с тем, что царит на лечебных грязях.
Чуть ли не в каждом втором коме из осыпающейся с исподу волокнистой трухи торчали разрозненные человеческие останки: там ключица, там плечо, там грудинная кость, кое-где с ребрами. Всего изобильней глыбняк оказывался нашпигованным мощами поблизости от похожего на недостроенный элеватор мелкого кирпича здания, состоящего в тыльной своей, восточной части из двух узких полубашенок, соединенных стеною со сводчатым продлинноватым окном посередине.
От полубашенки к полубашенке прохаживался районный инспектор Валентин Викторович Белодедко.
